Около моей двери, прислонившись к дверному косяку, прямо на полу сидел юмата. Он, кажется, спал, хотя юматы не умеют спать в строго принятом понятии этого слова. Они впадают в недолгую летаргию, так что те, кто мало с ними знаком, иногда полагают, что их приятель просто помер.
Я кашлянула деликатно, но громко.
Юмата поднял голову, увидел меня и резко вскочил на ноги.
- Зд…те, - произнес он запинаясь.
- Привет, - подбодрила я.
- Карри! Ты видела? Ты это видела?
- Что? – спросила я, вытирая тарелку.
- Они опять поругались, - доверительно сообщил Венчик. – Но этого мало. Хозяйка сказала, что следующий раз она не станет спорить, а просто уйдет из дома. Она сказала, что жалеет, что вышла замуж за хозяина, и еще, что…
- В сердцах-то чего не наговоришь, - улыбнулась я, пытаясь его успокоить. – И раньше они ссорились. То больше, то меньше, то громче, то тише. Почему тебя это так взволновало?
- Мы все созданы из чего попало! Если госпожа разлюбит своего мужа – мы погибнем! Все! Капут карьере! Она сама не раз говорила, что способна удерживать в нас жизни только пока любовь не прошла!
- Внимание! Внимание! Идет прилив! Готовность – двадцать минут! Повторяю! Идет прилив! Идет прилив!
Радио несколько раз проорало знакомый текст.
Из комнаты тут же раздался крик:
- Иди, поставь ловушки, и побыстрее!
Осада города продолжалась уже несколько лет. Странная это была осада: враги превосходили и числом и вооружением, и в любую минуту могли прорваться сквозь городские стены. Но вместо этого, с удивительным упрямством, каждую неделю они требовали проведения «Парада добродетелей» и строго следили за выполнением этого требования.
Конечно, жители не могли покинуть город, но еда доставлялась исправно, не гибли воины, не рушились здания, так что постепенно все как-то привыкли к такому положению вещей. Только вот эти «Парады добродетелей» по четвергам напоминали о недавней войне, в которой пока не проиграли, но и выиграть которую – не было ни возможности ни надежды. Однако каждый считал, что, почти наверняка, конец всему наступит не сегодня.
Казалось бы, в такой обстановке люди должны как-то бережнее относиться к друг другу, но куда девать скверный характер? Деспоты не исчезают в одночасье.
Паолина только что закончила отмывать окна (вчерашний дождь оставил на стекле серые потеки) и теперь присела передохнуть, но тут же поняла свою ошибку – моментально раздался раздраженный голос мужа:
- О, села, клуша. Что, заняться нечем? Ты полы, когда последний раз мыла? Или вон, постирай иди.
- Так стирано все… - возразила молодая женщина.
- Еще раз постирай. Постельное белье смени, скатерть – вон, пятно от пива! Слушай, не беси меня, а? Развела бардак – ступить некуда, теперь еще спорить смеешь. Ой, только вот слез не надо, они меня, знаешь, давно не трогают.
На автостанции почти никого не было: я, пожилой механик в синем рабочем комбинезоне и, где-то в глубине вокзала – кассирша, о существовании которой я узнала, когда решила уточнить расписание автобусов.
В здании вокзала было скучно, четыре в ряд скамейки, доска объявлений и дверь с надписью «Аптека не работает», и я вернулась на улицу.
У меня было почти два часа в запасе. В маленьком городке обычно нечем себя занять, если нет знакомых или особых дел. Ничего из перечисленного у меня не было: ни знакомых, ни особых дел, поэтому я села на узкую лавку около посадочной площадки, на которой теперь не было ни одного автобуса, достала тонкую книжку из тех, что часто продают на вокзалах, и углубилась в чтение. Чтение занимало меня недолго: воробьи затеяли купание в пыльной яме, и от этого поднялся такой шум, такой гвалт, будто это не воробьи, а, никак не меньше, - бройлерные куры.
Где-то за стеной играло аргентинское танго. Передо мной лежал раскрытый чемодан, упакованный уже наполовину, но еще половину следовало упаковать, я этим и занималась. Вещи разбрелись повсюду. Когда же их столько накопилось? Не забыть еще эти книги и вон, кулинарный справочник…
Погода портилась. В середине дня начались сумерки, стемнело так, будто вот-вот свечереет. Дождь еще не начался, но не оставалось сомнений – он пойдет. И это будет не просто дождь, а ливень, стихийное бедствие. Что за невезение! Как раз, когда я собралась уезжать. Если хоть капля с неба упадет – рейс наверняка отменят. Я могу застрять здесь до следующей недели.
Мне показалось, что в комнате загадочным образом стал сгущаться туман.
Здравствуй, Оленька!
Чудный городок этот твой Нэт-тик. Я поселилась в том самом домике, на берегу поющего озера, о котором ты рассказывала. По соседству со мной – лишь крохотное имение, что же до людей – так их вовсе нет. В имении проживает робот, хозяева его давно умерли, наверное, лет триста назад, но он все так же следит за домом и садом, и выращивает овощи, а по осени с очаровательным усердием переводит весь урожай на компост. Имя у робота сложное, но я зову его Робертом. Иногда я прихожу к нему в гости, и мы обмениваемся размышлениями о жизни: я – своими, он – чужими. А еще – делимся кулинарными рецептами, хотя ни мне, ни ему они не нужны.
Я сидела на берегу, в ожидании очередного судна и писала акварелью берег, волны, небо и бестолково носящихся чаек. На моем листе они не носились, но выглядели от этого не менее бестолково. К слову сказать, подобных этюдов накопилось у меня уже больше десятка, по числу дней, которые я ожидала корабль.
- Ух ты, как здорово! – раздалось за моей спиной. Я обернулась: уперев ладони в колени, за моим, с позволения сказать, творчеством, наблюдала молоденькая особа лет тринадцати, босиком, в развивающейся на ветру юбке, русыми косичками длиной почти до пояса, и с выражением неописуемого восторга на лице. На ее выцветшей от солнца блузке висел кулон, сделанный из причудливой раковины.
- Правда? Тебе нравится?
- Еще бы!
И слово-то дурацкое: «поликлиника». Отдает нафталином. Брр. Ну, да кто меня спрашивает.
В силу своего возраста и состояния здоровья, сама по себе я прихожу сюда редко. Но вот маме приходится помогать, тут уж все дела брось и забудь про свои взгляды на эти медицинские учреждения, и никакой занятостью не отделаешься.
Веселье началось у самых дверей. Дверей было восемь. В ряд стеклянные большие двери, спроектированные каким-то молодым, здоровым поклонником света и комфорта, не знакомого с тонкостями мышления медицинских работников. То есть, в теории я допускаю, что запирают эти самые двери вовсе не хирурги и стоматологи, и что у хирургов и стоматологов найдутся дела поважнее, нежели запирание семи стеклянных дверей, при чем так, чтобы оставить единственную открытую створку где-то посередине и так, чтобы определить это можно было лишь практическим методом, но ведь эти самые хирурги и стоматологи как-то попадают на работу через эти же самые двери! И их не раздражает ежедневное угадывание, куда ткнуться?
Когда привели специалистов, капитан только вздохнул: он не любил посторонних на корабле. Как жаль, что без них не обойтись. Компьютерщик оказался вполне вменяемым субъектом, а вот медицинский корректор капитану не понравился – высокомерный не по годам, полагает себя вторым Асклепием или Парацельсом, не иначе.
Еще пятеро человек из разных областей наук и технологий никакого определенного мнения о себе не оставили, и капитан решил, что вполне сможет с ними сработаться, благо, что отбирал их старший помощник, которому, собственно, и предстоит основное общение с персоналом и этими специалистами. А в помощнике капитан был уверен – не первый год вместе небеса бороздят.
По-правде сказать, я не собиралась сюда заходить. Вообще, принадлежу к числу людей, которые наивно верят в судьбу, счастливый случай, любовь до гроба и прочие невероятные вещи, поэтому, с чего бы мне обращать внимание на это агентство? Никаких причин.
И все-таки, я зашла.
Определенно, мне сразу понравилась атмосфера. Никакой вычурности, все уютно, почти по-домашнему: обои в цветочек, картины, мебель «под старину». Вероятно, так себе представляли семейное счастье те, кто здесь работал.
Кабинет истории строго говоря, кабинетом вовсе не был. От и до он напоминал мою комнату в те давние времена, когда я еще жила в деревне: стены, оклеенные бумажными обоями в цветочек; кресло у распахнутого окна, покрытое пледом; комод, круглый стол…
Передо мной сидел класс, все двенадцать человек. Четверо уместились на диване, трое на табуретах, один на кресле, а остальные располагались каждый раз прямо на полу: детям было так удобно, и они уже умели отстоять свое право на маленькие радости. По правде говоря, я-то их понимала: на полу действительно очень удобно сидеть, просто мало кто пробовал, поэтому и не знают.
- Прошлый раз вы упомянули сушилки. Что это? – спросила Иринка.
Мишка чувствовал, что это скоро произойдет, но родители все отшучивались, откладывали разговор, и, когда время пришло – мальчишка оказался совсем не подготовлен.
- Сегодня, - сказал отец за завтраком.
Мишка подавился хлебом, закашлял… потом посмотрел на маму. Мама спрятала взгляд.
- Да… Да, - только и смогла произнести она. – Сегодня. После обеда…
Когда Сашка возвращается из командировки, я всегда стараюсь приготовить что-нибудь вкусненькое. Ну, знаете, пирогов напечь, борща наварить и всего такого. Дело в традиции – моя мама так встречала отца-дальнобойщика, и привычка прочно укоренилась где-то в подкорке. Ухожу с работы пораньше, или вообще беру отгул и предаюсь искусству кулинарии.
Но на этот раз – не успела подготовиться. Он не предупредил, что приезжает. Знаете, просто звонок в дверь, открываю – стоит. Вообще, на Сашку не похоже – он такой обстоятельный, что просто тоска. Пять раз сообщит, предупредит, напомнит.
- О, привет! - сказала я. – Не ждала тебя сегодня. Сейчас поищу, чем тебя накормить.
- Я, вот. Пришел, - сообщил супруг.
Каждый день зеленый автобус с оранжевыми полосками отходил со станции в одно и то же время. Наверное, это единственный автобус, у которого не менялось расписание, и который никогда не опаздывал, словно обычные явления, вроде непогоды или проспавшего водителя его не могли коснуться.
Раньше я всегда обходила стороной этот уголок на станции, и не только я – здесь редко появлялись здоровые люди. Мы предпочитали не говорить, не думать и не замечать остальных. Мы… А теперь вот я в другой команде.
Болезнь оказалась неизлечимой и очень заразной. Хуже всего, что внешне ее симптомы никак не проявлялись, даже напротив, человек начинал чувствовать себя бодрее, переставал простывать, сами собой залечивались дырявые зубы и опухоли, если таковые имелись, восстанавливался сон, пропадали головные боли. Но ровно через два года плюс-минус неделя, человек неожиданно рассыпался на кусочки. Эти кусочки просачивались через все, что встречалось на пути: дерево, металл, землю. В пробирке не удержать образец – он прольется через ваши пальцы, через стол и пестрый линолеум, а потом пройдет сквозь фундамент здания и исчезнет в недрах планеты.
Стоит ли лукавить? Однажды это становится понятно каждому: с возрастом женщины теряют красоту, а мужчины – способность воспламеняться от взгляда на одну только дамскую туфельку.
Поэтому изобретение малоизвестного программиста – офтальмолога завоевало мировой рынок в считанные недели. Теперь уже никто не удивится, заметив на улице человека с мутными зелеными глазами – пока что чудо-контактные линзы выпускаются одного цвета, но вот уже буквально через месяц-другой обещают разнообразить цветовую гамму.
Окно плохо закрывалось. Не могу понять, зачем я столь упорно пыталась его закрыть. Наверное, проявлялась истерика.
Над домом пролетели самолеты, мне показалось, что они меня заметили, я отшатнулась в сторону, и тут же рассмеялась собственной глупости.
- Ты смеешься? – спросила Салли. Ее английский был еще хуже моего, но, может быть, именно поэтому мы отлично понимали друг друга.
- Ничего, - ответила я. – Нам надо спуститься в убежище.
На всякий случай я показала пальцем вниз. Японочка поняла и стала неуклюже вылезать из-за стойки, куда забралась в панике, когда объявили воздушную тревогу. Я бросилась к ней и помогла подняться.
Вот он и наступил – последний день рождения. Сто один год.
Когда-то я считала, что это безумно много. Когда-то я считала, что этого – достаточно. Я сама голосовала за этот возраст, и, Бог мне судья, искренне верила в то, о чем говорила. И о чем говорили остальные.
Я встала с постели и подошла к зеркалу. Что вы! Сто один? Не может быть. Мне не больше пятидесяти. Я и выгляжу, и чувствую себя молодой. Наверное, так же думали старики и семьдесят лет назад, когда мы, молодежь, стучали пластиковыми бутылками по бетонным парапетам и выкрикивали лозунги о перенаселении, о всеобщем старении нации и, конечно, о последнем желании в качестве достойной (как нам тогда казалось) компенсации.
Из серии «Два креста спасителя»
Вот, что интересно: когда это создание усаживалось на мой балкон, оно, видимо, и в мыслях не держало, что ограждение может попросту сломаться, и не только поцарапать созданию крылья, но и запутать эти крылья в острой арматуре. А, может, не заметило, на что садится в темноте, все-таки поздно уже.
Я услышала шум за окном, сначала решила, что опять соседский кот обгрызает мои настурции, но один кот столько шума натворить не мог, поэтому я все ж таки решила проверить, что там случилось.
Вероника наклонилась над кроватью, и что есть сил принялась трясти за плечо сестру:
- Таська, собирайся! Вставай, балда, по внутренней связи передали, дом модифицируется!
Сестренка не открывая глаз помотала головой.