У его дома реальность заканчивалась. Если внимательно присмотреться, то она заканчивалась даже чуть раньше, еще у дороги: например, из фонарного столба рядом с железным завитком, рос фиолетовый цветок. Сначала можно было подумать, что кто-то просто прикрепил его к завитку, но цветок не вял и закрывался на ночь и перед дождем, и было ему никак не меньше трех лет, а может и больше.
А еще мусорный бак менял надписи. Вы скажите: вот невидаль! Просто баки разные, или мальчишки балуются. Бак один и тот же, а мальчишкам в голову не придет цитировать Сартра. Бак знал четыре языка и иногда допускал грамматические ошибки. Одно из произведений он высвечивал как-то абзац за абзацем несколько недель подряд. Вещь была незнакомая, и у меня закрались подозрения, что бак сочиняет сам.
Домик моего друга охраняла неговорящая собака. Она не говорила на всех языках, включая родной. Можно было бы принять ее за немую, но она так громко зевала, что рассеивались всякие подозрения на этот счет. Звали собаку Рафаэль, но она откликалась и на Бобика, и на Жучку, и на совсем уж непонятное прозвище Автоклав.
Друг открыл мне дверь с колокольчиком, который позвонил еще до того, как я успела дойти до двери. Фарэт протянул мне руку и помог переступить порог.
- Привет. А я все жду – жду. Чуть было не заждался.
- Я опоздала?
- Нет.
- У меня плюшки с собой.
- Здорово!
Он взял пакет с плюшками и куртку, а я задержалась в прихожей, чтобы причесаться. В зеркале отразилась я, что уже было приятно, но в пышном бальном платье эпохи где-то около рококо. Волосы были убраны в аккуратную прическу с жемчугом и мелкими цветочками.
Я показала отражению язык. Отражение укоризненно покачало головой, будто говоря: "Ну и нравы у вас там! "
- Иди сюда! Чай на столе!
Я прошла в комнату. Чай еще не был на столе. Сервиз только пытался вскарабкаться по скатерти: чайник с заварником ловко подсаживали сахарницу, а та доталкивала банку с вареньем. Я рассмеялась и помогла всему сервизу достичь наконец места назначения.
Мне нравилось здесь бывать. Комната служила Фарэту одновременно и гостиной, и рабочим кабинетом. Здесь стоял важный письменный стол, уверенный, что сделан он из красного дерева, (хотя Фарэт как-то по секрету сообщил мне, что это просто крашеный ясень), много полок с книгами, морские карты, большой глобус, с надписями на незнакомом мне языке. В центре комнаты расположился круглый столик для чаепитий, за который мы сейчас и усаживались.
Варенье, каким всегда угощал меня Фарэт, являло собой помесь самых разных плодов и ягод, но все сочеталось так удачно, что хотелось есть и есть его, понимая, что точно такого же больше не будет, потому что каждый вариант подбирался по интуиции, по вдохновению, и бесполезно записывать рецепты или рыться в кулинарных книгах в поисках подобия – его не было. Как и подобия того, кто это варенье приготовил…
Он был таким, каким вы готовы были его увидеть. Например, Аня уверяла, что он рыжий и толстый, мне он виделся русым, крепкого телосложения и выше меня на голову, а Толька, так тот высмеивал обе наши версии и уверял, что Фарэт – индеец, причем ходит он всегда в национальном индейском прикиде и головном уборе из перьев, как и положено вождю то ли команчей, то ли аппачей.
Он был разным не только внешне. Лариса Максимовна, его соседка, ни разу ни сталкивалась с его странностями и ничего особенного в Фарэте не находила. Мы как-то беседовали с ней по этому поводу, и меня поразило, насколько она считает его заурядным человеком. Куда интереснее для нее был тренер по баскетболу, что жил в доме напротив. По утрам, уверяла она, он делал пробежку длиной в целых три квартала, а потом обливался на заднем дворе холодной водой.
- У тебя какие-то проблемы, - сказал Фарэт, глядя на меня чуть прищурившись. Варенье заканчивалось, пришло время разговоров.
Я вздохнула.
- Ерунда.
- Жалься, - позволил он. Признаться, я никому не рассказывала о своих бедах. То ли в силу характера, то ли по другим причинам. Но Фарэту можно было поплакаться на любую тему и не чувствовать себя нытиком.
Мне кажется, таких историй, как моя, Фарэт выслушал немало. Но, вот что удивительно, в его присутствии казалось, что ты – уникален, и все, о чем ты говоришь сейчас – интересно и ново ему. Сама же я, изливая душу, будто вытаскивала из этой своей души занозу за занозой, и мне становилось легче, и проблемы переставали быть проблемами, превращаясь в мелкие ступеньки, которые вели меня к счастью и пониманию чего-то важного.
Мы проговорили долго. Мне стало легко, как всегда бывало после наших встреч, часы за спиной пробили какое-то время, и я засобиралась домой. С Фарэтом и прощаться было легко. Отражение в зеркале пыталось совладать с огромным париком, который все сползал на бок, и на меня не обратило внимания, а, может, просто обиделось на мою давешнюю выходку, и теперь - игнорирует?
Собака бобик вежливо проводила меня по дорожке от дома до калитки и молчаливо потерлась на прощание о мою ногу. Уже заворачивая за угол, я бросила взгляд на мусорный бак: на нем неуверенным подчерком сияла надпись: "Человек человеку - человек? "
Я задумалась ненадолго, а потом ответила ему:
- Да.
1999 г.