Удивительный мир мистических происшествий, скрепленный рассуждениями автора о природе снов.

Следуя за автором вы побываете в лесу, который исполняет желания, увидите индивидуальный конец света, дойдете до горизонта (или он сам прибежит к вам?) и сходите на рыбалку на небесных рыб. А сколько еще чудес ожидает впереди?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Многие истории начинаются со звонка в дверь, или со звонка телефона. Но некоторые звонки заканчивают истории. Когда звонит будильник, любое сновидение пугливо сворачивается на самом краю сознания, чтобы через несколько минут или часов совсем испариться оттуда. И прощайте ночные иллюзии. Где вы теперь? Пытаетесь привидеться кому-то другому, или вы были созданы специально для меня и теперь грустите оттого, что я оказалась так невнимательна к вашим стараниям? Зачем вы приходили? Что вы ждете от меня?

Но иногда кусочки сновидений не исчезают даже после того, как я открываю глаза. Я уже проснулась. Я вижу очертания комнаты и утренний свет за шторами. И одновременно с этим, на верхней полке с книгами сидит непонятное существо, лохматое, в красной поношенной рубахе. Оно смотрит на меня исподлобья, недоверчиво и хмуро.

Существо исчезает неохотно, медленно, словно наслаждаясь моим удивлением (а может быть -  ужасом), или сожалея о невозможности остаться здесь навсегда. Я точно помню, что не о нем были мои сны, так откуда же оно здесь? Бессмысленно гадать: уже некому отвечать на мои вопросы.

Удивительно бывает встретиться во сне со своей несбыточной мечтой, (фантазии, вроде полетов в космос или странствия с бременскими музыкантами). Та романтика, которая в юности так кружит голову, на деле может обнаружить в себе массу неудобств. Когда-то меня угнетала мысль, что я никогда, например, не смогу полетать на драконе. Ну, таки полетала! И мысли мои при этом весьма отличались от ожидаемых: вместо «волнительного замирания сердца», я все думала, как бы не свалиться, как бы не порезаться о чешую, и (!) куда это мы летим, интересно? Так и промучилась все ночь. Никакой романтики.

  

БУДУЩЕЕ – ЗА «УЛИТКАМИ»!

            Костик взглянул на меня почти умоляюще:

- Ну мы же уже все обсудили! Сколько можно сомневаться? Ты самый нерешительный человек на свете!

            Он был прав, конечно. Только не нравилась мне эта идея.

- Костя, Костенька, ты не злись, ладно? Я просто не хочу ошибиться, все-таки не диван покупаем, правда?

- Мы будем прилетать в гости. Если захочешь, мы каждый год можем сюда возвращаться! Слушай, давай хотя бы просто посмотрим, а если не понравится – не будем покупать, просто уйдем – и все! А?

            Костя лукавил: и он и я знали, что стоит попасть в руки продавца, и мы пропали окончательно. Впрочем, даже если бы продавцов не было вовсе – мой супруг ни за что не отказался бы от своей мечты. Он бредил ею уже второй год.

            Мы стояли около выставочного центра, перед стальными воротами, украшенными звездами и падающими кометами, и вот уже пятнадцать минут не могли войти внутрь. Из-за меня, конечно. Из-за моей нерешительности. Целых два года я закрывала глаза на мечту Константина и делала вид, что верю - деньги мы откладываем на квартиру. Сейчас мне приходилось отказываться от своих иллюзий и принимать чужие, а это оказалось не так просто.

-  Ладно, - наконец сказала я. – Мы войдем и посмотрим. Но обещай, что ничего покупать не будешь, мы поговорим об этом завтра. Сегодня только осмотр.

- Конечно, конечно! – воскликнул он и нежно взял меня за руку, совсем, как в то время, когда еще лишь ухаживал за мной. Мы мало меняемся с возрастом: дети особенно ласковы и послушны, когда хотят выпросить у родителей подарок.

            За воротами открывалось огромное летное поле, поделенное на ровные бетонированные квадраты. На каждом из таких квадратов высились летательные домики, в обиходе называемые «улитками». Они и в самом деле были похожи на улиток - неуловимо и бесспорно.

            К нам тут же подбежал молодой человек весьма располагающей внешности.

- Добро пожаловать в наш выставочный центр! Позвольте быть вашим гидом в этом мире летающих шедевров. Позвольте узнать, как вас зовут?

- Константин, - представился Костя. – Но я хочу предупредить, что сегодня мы не собираемся ничего покупать. Мы просто посмотрим. Видишь, киса, я его сразу предупредил. Ты теперь спокойна?

- Киса? – улыбнулся менеджер. – Очень приятно. К вам так и обращаться?

- Пожалуйста, - кивнула я. – Меня как только не называют.

            Располагающий человек деликатно рассмеялся и указал следовать за ним. Конечно, мы последовали. Мы для этого сюда и пришли.

- Перед вами стандартная «улитка». Она вмещает пять комнат: две спальни, гостиная, столовая, и комната иллюзий (здесь установлен киноэкран, тут же находится библиотека). Разумеется, вы можете выбрать обстановку по вкусу по нашим каталогам. Дальше вы видите небольшую оранжерею, которая будут регулярно снабжать вас свежими овощами. По желанию, за отдельную плату, можно установить искусственный водоем с рыбой, но сразу скажу, что многие предпочитают покупать замороженные полуфабрикаты на пересадочных станциях.

- В рекламе что-то говорилось о тренажерном зале? – поинтересовался Костя.

- Да, вы совершенно правы! Я как раз хотел рассказать об этом. В комнате иллюзий расположен дополнительный отсек для хранения различного вида тренажеров. Вы можете установить их самостоятельно, это не сложно. Все подробности в отдельной инструкции. Давайте пройдем дальше. Здесь вы видите туалетные комнаты, мини бассейн с водяным фильтром, сауну и кухонный отсек. Дальше – рубка управления, но здесь вы будете крайне редко – маршруты заложены стандартные: на время, на направление и произвольно. В случаи каких-либо изменений, сообщения транслируются на все отсеки. По сути, это полностью автоматизированная модель. Чтобы управлять ею, даже водительских прав не требуется.

            Он рассмеялся, и я поняла, что шутка пребывает в ежедневном использовании.

            Менеджер заметил мою недоверчивость.

- Вас что-то смущает?

            Спасибо, что обошелся безликим обращением. Почему-то не хотелось услышать «киса» из его уст.

- Простите мою тупость, - сказала я, - но я совсем ничего не знаю об этих «улитках», кроме рекламных слоганов. Объясните мне вкратце, что делать, если она сломается? Например, двигатель из строя выйдет?

            Продавец важно приосанился и дал мне почувствовать себя дилетантом в надежных руках профессионала.

- Даже если такое случится, что практически невозможно, то тут же включится резервное оборудование. Одновременно с этим, пойдет сигнал к дежурным ремонтникам, и бригада прибудет к вам, самое позднее через неделю.

- А почему ее назвали «улиткой»?

- О, я вижу, вы мало знакомы с нашей рекламой?

- Реклама – это реклама. Она никого ни к чему не обязывает.

            Человек не стал спорить. Решил, что дешевле объяснить.

- Это неторопливые модели для тех, кто любит наслаждаться путешествием. Некоторые из них и вовсе не покидают Земной орбиты. Фактически, это просто летающие дома, для тех, кто может позволить себе не работать, или работает сезонно, или работает на дому.

- Здорово! – воскликнул Костя. – Я – прогнозирую компьютерные технологии, а Киса у нас вообще - стихотворец. Мы можем годами на людях не появляться!

- Тогда о чем еще думать! – в тон ему воскликнул менеджер. – Выбирайте, и подпишем бумаги!

- А подумать стоит хотя бы о том, - сказала я более чем сдержанно, - что иметь возможность не появляться на людях, и не иметь возможности там появляться – это очень разные вещи.

- Ты была невежлива, - отчитывал меня Костя по пути домой. – Не ожидал от тебя. Ты ему почти нагрубила!

- Неправда. Я просто высказала свое мнение.

- Нет, это не просто мнение, это - негатив! Негатив, который ставит крест на моей мечте и ставит под сомнение мою рассудительность!

- А это-то тут при чем? – удивилась я.

- Ты считаешь, что я не способен здраво взвесить все «за» и «против», что я не смогу защитить нашу семью, что не способен принимать здравые решения…

- Не перегибай палку.

- Вот объясни, - Костя остановился и посмотрел на меня странным взглядом: помесью мольбы и ультиматума. – Вот объясни, чего ты боишься. Вразумительно объясни. Чтобы я понял и постарался тебя успокоить.

- Бесполезно. Я пыталась, ты не слышишь.

- Я внимательно тебя слушаю.

- Нет. Ты слушаешь свое горячее сердце, которое отбивает один и тот же ритм: хо-чу у-лит-ку, хо-чу у-лит-ку.

- Не надо меня обижать. Я стараюсь для нас обоих, для нашего будущего. Я все перечитал об этих «улитках», их даже кораблями космическими никто не называет, я ее разобрать и собрать смогу с закрытыми глазами! К тому же, ты знаешь, всего десять дней еще будут скидки… ну, как тебя еще убедить?

            Передо мной пролетели все мои сомнения и страхи: и замкнутое пространство, и отсутствие друзей, и эта вечная темнота за окнами, и эта камера, которую он называет почему-то «абсолютной свободой»… Но так же ясно я увидела и другое: лучше разочароваться в мечте, чем иметь возможность ее осуществить и не сделать последний шаг. Костя никогда не простит мне отказа. Он всегда будет помнить о том, что я встала на пути у его надежды, и однажды это нас разлучит…

- Знаешь, - сказала я медленно, - если это так для тебя важно, давай купим твою «улитку».

            Ответом мне были счастливые возгласы и поцелуи.

Ребенок получил свою игрушку.

            В течении пяти дней после покупки, нам предлагалось перевести в «улитку» свои личные вещи и решить все проблемы с интерьером и оформлением. Через эти пять дней, магазин просил освободить посадочную площадку или брал деньги за ее аренду.

- Ты не сказал мне, что аренда площадки такая высокая. Как же мы будем в гости прилетать? Где оставлять эту махину?

- Подумаешь, - он беспечно махнул рукой, - за год заработаем! И потом, этот менеджер сказал, что скоро изобретут воздушную парковку. Представляешь, как здорово: зависаешь над городом, милях в трех, а вокруг тебя вьются полетные такси, наперебой услуги предлагают… А? Класс?

            Я покачала головой, но дело было сделано, и что толку теперь впадать в пессимизм.

            Рабочие из отдела продаж суетливо переносили наши вещи в «улитку». Наверное, им платили за скорость. Костя возбужденно бегал вокруг и показывал, куда что отнести, к чему придвинуть, куда поставить.

Может, действительно в этом есть какой-то великий смысл, не известный мне пока, но уже заложенный в самом факте отлета? Ведь не даром, из покон веков люди стремятся куда-то, уезжают из своих деревень, городов, срываются с насиженных мест и покоряют новые необжитые территории, джунгли и ледники, острова и целые континенты…

- Слушай, тут еще работы – непочатый край, и за неделю не управиться, - сказал, подскочив, Костик. – Ты, наверное, езжай домой, а я тут и на ночь останусь. Надо за работягами присмотреть, сама понимаешь…

            Я кивнула, получила спешный чмок в щеку и пошла домой.

             

            На улице темнело, но от этого не становилось темно: загорались огни, вывески магазинов, окна. Повсюду жили люди, ходили друг к другу в гости, любили, расставались… Я подумала, что завтра придут прощаться мои подружки и рассудительная Ильма скажет: «Это ваше общее решение. И это хорошее денежное вложение, не вздумай жалеть.», а веселая Тоська обязательно затараторит: «Ой, ты такая счастливая, такая счастливая! Подумать только – целых пять комнат! Еще и оранжерея! А мы с трудом на однокомнатную насобирали, и за ту еще четыре года выплачивать!». Мне будут завидовать и утешать – сочетание почти невозможное. И обещать звонить каждый день, и писать письма, и уж точно поздравлять с праздниками и днями рождения…

            Дома было пусто и холодно. Осталась мебель, мусор, еще стояли не увезенные коробки с вещами. Завтра заберут и их. А потом в эту квартиру въедут чужие люди и дом постепенно забудет обо мне, как и о тех, кто жил здесь раньше.

Взгляд мой невольно остановился на окне: я не закрыла шторы, и сейчас луна, которая была где-то высоко, освещала ветки растущего рядом дерева.

- И тебя я не увижу, - сказала я зачем-то вслух. – Мы улетаем. И у меня нет выбора.

            Потом я разрыдалась. Не останавливаясь, не пытаясь успокоится. Мне нужно было нареветься вдоволь, потому что с завтрашнего дня я должна быть счастливой и довольной нашим ОБЩИМ решением. Я буду готовить вкусные блюда и писать романтические, чуть грустные стихи о космосе.

            А иногда, очень редко, я буду размышлять о том, сколько стоит любовь? И неизменно приходить к выводу, что она стоит ровно столько, сколько мы готовы за нее заплатить.

 

 

            Каждый рисует вокруг себя собственный мир. Большинство из нас одарено удивительными талантами: кому-то дано быть кулинаром, или художником, или виртуозным слесарем (почему бы и нет?), а кто-то способен обучить чему угодно другого человека – ему дан дар учителя. Нельзя обладать всем и глупо ждать от каждого одинаковых склонностей. Мы, вроде бы, понимаем это, но между тем, ожидаем от своих близких непременного соответствия НАШИМ представлениям о том, что должно любить, будь то домашнее хозяйство или выбор газетных статей.

            Нельзя искоренить лень, занимаясь постоянно нелюбимым делом. Результативнее полюбить это дело или найти того, кто сделает его за вас. Как бы ни была стара эта мысль – мы открываем ее снова и снова. И искренне удивляемся сделанному открытию.

 

 

 

НЕКОТОРЫЕ ТРАДИЦИИ СЕМЕЙСТВА ХВАЛИНОВ

            Когда семейство хвалинов решает завести нового ребенка – забот прибавляется каждому. Родители-то что, только сообщат, мол, что будет ребенок, указаний накидают и уедут куда-нибудь на отдых в горы там или еще куда. А мы тут выкручивайся, как хочешь! Нам, детям, на живой свет выходить нельзя, пока не созрели, а то рассеемся. Ну, только старшему Эду можно, но он нас в таких случаях никогда не бросает.

            Я посмотрела вниз на залу и подумала, что коряво все-таки тут все расположено: колодец этот в углу, кровать железная, к полу привинченная - не в центре, а как-то ближе к окну, но не у окна, а так, словно эту кровать пытались вытащить, а потом почему-то передумали. На самом деле ее, конечно, никто никуда не тащил, а стоит она так, потому что место здесь правильное. Но вид все равно дикий.

            Кто-то легко хлопнул меня по плечу.

- Эдда! Привет, сестрюндель!

            Ветерок младше меня всего на год, зато выше на голову. Ветерком его назвали за его чудные черные вихры вразнобой, словно взбитые ветром.

- Привет, Ветерок. Надо младших по дому пособирать.

- Всех что ли?

- Хорошо бы. Да уж, хотя б кого найдешь.

- Дом большой, пока все оббежишь… К тому же, кто-то может торчать в катакомбах.

- Вряд ли, - усомнилась я. – Они знают, что ребенок должен появиться. Наверняка шатаются где-то рядом и ждут приглашения.

- Тогда я просто поору в рупор.

            Мне не слишком улыбалось оглохнуть во цвете лет, и я отправила братика орать в другое место. У меня здесь забот хватало. Через минуту по коридорам разнеслось ожидаемое жизнерадостное приглашение:

- Хвалины! Всем собраться в парадной зале! Повторяю! Всем хвалинам собраться в парадной зале.

            До сих пор не понимаю, почему эта зала называется парадной?

            Пока братья и сестры сбредались, я поменяла простыни на кровати, положила рядом на стул несколько пеленок и приготовила бутылочку свежего березового сока.

            Собрались все. Может быть потому, что дети не рождались уже пять лет, и каждому было страшновато и любопытно, как оно будет в этот раз. Отсутствие родителей только упрощало дело: никто не паниковал, не пытался суетиться раньше времени и приставал с нравоучениями. Эд, как самый старший, встал у изголовья кровати. Вид у него был невозмутимый, но я-то знала, как он волнуется. Сильнее всех нас, если подумать.

            Мы с Ветерком, как следующие по старшинству, стояли с другой стороны кровати, а детвора окружила нас любопытным полукругом. Через плотно забитые ставни с улицы пытался прорваться ветер, и ставни скрипели под его напором. Я подумала, что если вдруг оборвутся телефонные провода, то родителям трудно будет дозвониться сюда, и тогда придется отправлять Эда на станцию и оставлять сообщение до востребования.

- Часы, что ли спешат? – проворчал один из близнецов. (На самом деле, это был один человек, который просто дважды родился. Этот двойной двенадцатилетний экземпляр не имел имени, хватало обращения «близнецы».)

- Уже, уже! – приглушенно пискнул семилетний Афанасий.

И он был прав: простыни зашевелились, вспучились. По ним пробежала волна, словно это были не простыни, а водная гладь. «Волна» ударилась о край кровати и побежала обратно, но на обратном пути ее ждало неожиданное препятствие: простынь облегла маленький силуэт, этот силуэт был неподвижен, и мы все замерли, почти не дышали от страха, что ребенок может родиться мертвым. Но ручки под простынею взметнулись, ножки дернулись, раздался вскрик, и все мы вздохнули с облегчением.

            Эд взглянул на меня, вслед за ним и все на меня посмотрели.

- Да, - сказала я. – Все нормально.

            Тогда Ветерок поднял край простыни, Эд поднял эту же простынь с другой стороны, я протянулась вперед и взяла на руки новорожденного братика.

- Ура? – неуверенно спросил кто-то из детворы.

- Ура, ура, - подтвердил Ветерок.

            И тут же раздался гвалт и радостные крики, и десятки вопросов.

- Церемония, церемония! – перекричал всех Афанасий, и голоса сразу смолкли, я протянула малыша пятилетней Ниночке. Она осторожно взяла его на руки.

- Хвалины – добрые, - сказала Ниночка, сильно волнуясь. Ребенка взял следующий по старшинству Ларик.

- Хвалины – заботливые, - сказал Ларик, передавая братика Афанасию.

- Хвалины слушают ветер. 

- Хвалины живут дружно, - сказала Елочка.

- Хвалины – особенные, - доложили близнецы хором.

- Хвалины держатся вместе, - протараторила Ася-Мотылек.

- Хвалины – красивые, - сообщил романтичный Венинк.

- Хвалины любят свой дом, - добавила Тоня.

- Хвалины умеют ждать, - сказал со вздохом Ветерок и протянул ребенка мне.

            Малыш смотрел вокруг удивленными глазенками и не плакал. Я протянула ему бутылочку. Все хвалины очень уважают березовый сок.

- Хвалины любят солнечный свет, - сказала я, - но солнечный свет не любит хвалинов.

- Мы назовем тебя Долгожданный, - сказал старший Эд.

- О! Я буду звать его Ждусь! – тут же сократила веселая Елочка.

            Тоня помогла мне запеленать новорожденного, а мальчишки принесли колыбель. Первые три дня ребенок должен пробыть в парадной зале, и только на четвертую ночь его можно относить в комнаты.

- Ты чем-то обеспокоена, Эдда? – спросил старший Эд, когда ребятня рассеялась по дому, и мы остались вдвоем.

- Волнуюсь, как там родители?

- Что с ними случиться, - успокаивающе сказал он. – Они – взрослые.

- Как ты думаешь, малыш им понравится?

            Эд посмотрел на меня и покачал головой:

- Это же их ребенок. Конечно, он им понравится!

- Но они до сих пор не позвонили…

- Может, заняты. Не переживай.

             Я кивнула, но мои кивания его не обманули.

- Вот что. Давай, я сейчас сгоняю на станцию и оставлю им сообщение. Хорошо?

- Не надо, Эд. Ты единственный из нас, кто может выходить за порог. Мало ли, что… И березовый сок может понадобиться.

- Вот и чудно. Заодно и сок принесу. Я скоро.

            Эд потрепал меня по голове, и скрылся за таинственной дверью с надписью «выход».

            Солнечный свет мерк, и это было видно сквозь узкие щели между ставнями. Сегодня будет беспокойная ночь. Пожалуй, можно оставить пару керосиновых ламп, чтобы не зажигать ночью электричество. И надо попросить ребят, чтобы перенесли мою лежанку…

            Я не успела додумать свои мысли, как послышались голоса и сверху по лестнице стали спускаться в парадную залу братишки и сестренки, и каждый нес в руках свою лежанку.

- Что, сестрюндель, горюешь? – улыбаясь спросил Ветерок.

- Эдда, мы сегодня все тут ночуем, - заявила Елочка. – И даже не возражай. Мы уже график составили, кто когда кормить встает…

- Т-с-с, - приложил палец к губам Афанасий, - не шумите – вы его разбудите.

            Ребятня сгрудилась возле кроватки, тихонько обсуждая, на кого похож малыш. И каждый находил несомненное сходство с самим собой.

                                              

 

 

 

            Спросите себя, зачем вам нужны сновидения? Кто-то ответит: они сами по себе, никто их не приглашал. Кто-то находит в них повод для самоанализа, а другим снятся сновидения, по которым легко узнать будущее. Я знаю людей, развивающих в себе способности контроля снов и умеющих общаться через сны друг с другом.

            Для меня ночные истории – это возможность узнать что-то новое, взглянуть на обычные вещи с другой стороны, пересмотреть свои убеждения и научиться понимать других. Не только людей. Вообще – ДРУГИХ.

 

 

 

 

ЧУЖОЙ ГОРОД

            Передо мной на столе лежал запечатанный конверт. Письмо, которое следовало отправить две недели назад. В крайнем случае – неделю.

Катастрофа.

            В который раз я отметил про себя, что особые способности делают человека самоуверенным и невнимательным к мелочам. Дольше откладывать доставку не имело ни смысла ни возможности. Я взглянул на адрес. Запомнил название города и улицу, сосредоточился…  

            Я вышел из полумрака, в то самое время, когда сумерки еще не превратились в ночь, но день давно уже отошел ко сну. Кое-где горели фонари. На улицах не было прохожих, только где-то вдалеке за домами раздавался нестройный хор подпившей компании. Исполнялось сразу несколько песен, впрочем ни слова ни мелодию нельзя было угадать ни у одной.

            Оставалось найти нужный дом и опустить письмо в почтовый ящик. Но вдруг оказалось, что это не так просто. Будто кто-то скрывал от меня логику нумерации зданий, и, хотя улица была все та же, - дома на ней попадались все не те.

            Я кружил среди таких одинаковых незнакомых мне пятиэтажных коробок, не в силах отыскать нужную. Я останавливал редких прохожих, чтобы уточнить адрес, и каждый показывал мне в другую сторону, словно в насмешку, словно издеваясь над чужаком. Конечно, никто не думал издеваться. Просто город… город не принимал меня за своего. Незнакомцы должны бояться сумерек в чужом городе, им не свойственно разгуливать в ночи с конвертами в руках. Пора искать место для ночлега. Ты посторонний, так и веди себя подобающе! Нет же! Шастает туда-сюда…

            И Город отверг меня. Он возненавидел меня сразу и крепко, за то, что я не приехал сюда, как все, а посмел просто появиться, возникнуть в одном из темных закутков заснеженной подворотни. Город мотал меня из края в край улицы, подкидывал под ноги камни, устилал гололедом только что чистую тропинку, я спотыкался, еле удерживал равновесие, и понимал, что следующий дом – тоже скорее всего не тот.

            Наконец, Городу удалось подцепить мой ботинок железным штырем. Я упал, больно ударился об асфальт, но не стал подниматься на ноги. Вместо этого я мягко провел рукой по холодным трещинам тротуара и прошептал:

- Тихо, милая. Не злись. Успокойся. Я покорен тебе. Я сделаю все, что ты хочешь, буду таким, как ты пожелаешь.

            Я гладил Город, как женщину, уставшую, разочарованную, уже не надеющуюся ни на что. Я говорил с ней, и город стал женщиной. И этой женщине нужен был тот, кто сквозь мусорные баки и облупившуюся краску домов увидит красоту, может быть былую, но – красоту.

- Милая…

Я говорил с ней, и холодный асфальт передавал по трещинам мои слова. Непривычная ласка вызывала недоверие, потом смущение, потом – интерес.

- Ты устала. Ты измучена непокоем. Отдохни. Улыбнись.

И постепенно она оттаивала. Она доверчиво раскрывала мне свои секреты, она поверила мне, потому что давно хотела кому-нибудь поверить, но никто не слышал ее.

- Милая, - шептал я, - ты – прекрасна. Я не могу обещать быть с тобой всегда, ты знаешь, я не здешний. Но я буду помнить о тебе. О такой, какая ты есть на самом деле…

            Перестали быть ловушками дома и проспекты. Каждое дерево улыбалось мне, как давнему знакомому, каждый камень был на своем месте, и я знал теперь историю любого листика с доски объявлений…

Испытывая невыразимую нежность к этому городу, нехотя я поднялся на ноги. Я знал, куда идти.

            Дом отыскался. Я вошел в подъезд, который был мне привычнее собственного, бросил письмо в почтовый ящик с номером 23 и вышел обратно на улицу.

            Сумерки давно превратились в ночь. Мне следовало завернуть за угол и исчезнуть, но вдруг это обидит ЕЕ?

- Хочешь, я останусь с тобой до утра? – спросил я у пустующего сквера.

            И Город рассмеялся в моей душе, как озорная девчонка, впервые почувствовавшая свою власть над мужчиной. Я понял, что не нужен ей больше. Этим утром она проснется счастливая и обновленная. А люди, торопливо спешащие на работу вместе с рассветом, начнут замечать уютные дворики, мостики над прудом, резные скамейки, почти закрытые сейчас снегом. И долго еще будут испытывать непонятную радость, будто что-то хорошее случилось совсем недавно.

Вот только не вспомнить – что.

 

            Удивительное дело – вкусы и воспоминания о них. Помню, в детстве я была уверена, что очень люблю бутерброды с селедкой и сладкий молочный кофе. Попробовать такое продуктовое сочетание мне доводилось, только когда по выходным мы с родителями ездили в город, (нет, не так: в Город; как для любого жителя поселка, ближайший город был для нас единственно важным). Ездили мы туда за продуктами, за одеждой и за всем, что попадется на глаза и будет недорого или дефицитно. В ту пору, о которой идет речь, слово «дефицит» было одно из самых ходовых.

            Так вот. Выезжали мы с утра, чтобы успеть к открытию магазинов. Мама пыталась запихнуть в нас с сестренкой нехитрый завтрак, но, обычно, - безуспешно, потому как наши счастливые рожицы в предвкушении поездки выражали, разве что, настойчивое нетерпение и сонливость, но никак не голод.

            В дороге, он, голод, начинал потихоньку пробуждаться, и к Городу мы подъезжали уже совершенно готовые позавтракать тем, что осталось далеко позади в большом белом холодильнике.

            Единственное кафе, открывавшееся в такую рань (десять часов утра, в субботу!), находилось в фирменном рыбном магазине, где мы обычно покупали консервы (по две каждого вида, в одни руки! – гласило строгое объявление у самого входа). Выбор закусок в кафетерии я выучила наизусть, поскольку был он не велик, и никогда, на моей памяти, не менялся: из напитков – кофе с молоком, наливаемом из огромного чугунного жбана с краником внизу, и называемом почему-то «кофейным аппаратом»; из остального – бутерброды с красной икрой, (мы никогда их не покупали по причине недоверия к их внешнему виду); бутерброды с маслом и красной рыбой, «дома поедите, нечего еще и деньги за это платить»; бутерброды с сервелатом, (дорого и жестко); и, наконец, бутерброды с селедкой и зеленым луком.

            Отстояв очередь в кассу, потом очередь в отдел обслуживания, родители усаживали нас с сестренкой на высокие крутящиеся стулья у длинного стола – одного на всех, и мы с упоением впивались в подсохшие бутерброды, запивая их вонючим кипятком неопределенного мутного цвета, под названием «кофе из аппарата».

            Голод, жажда новизны и покупок, традиция – все это порождало стойкие ощущения счастья и уюта. Лишь спустя много лет я обнаружила, что не люблю селедку с кофе. Я даже не понимаю, как это можно есть одновременно.

            Однако во сне, пережив заново эту поездку и пребывая в уверенности, что мне двенадцать лет – я с изумлением обнаружила эту «нелюбовь» к традиционному перекусу. Несоответствие детского обычая и взрослой логики убило сон. Жаль.

 

ВРАТА ЧЕЛОВЕКИ

 

            Тихомир всегда много курил. Просто ходячая пепельница. У меня курить запрещалось, поэтому он пытался накуриться впрок у моих дверей. Потом только звонил. Я знала, что он стоит там. Всегда как-то заранее угадывала.

            Так и на этот раз. У меня было по крайней мере три минуты, чтобы подготовить приветственную речь, но когда звонок раздался, все слова повылетали из головы. Мы с Тихомиром были знакомы с детства – росли по соседству, однако наши отношения никак нельзя было назвать романтичными, скорее дружески-родственными, если такое возможно между не родственниками и не друзьями. Нас связывало одно обстоятельство… впрочем, все по порядку.

            Я открыла дверь и вместо подготовленного приветствия брякнула:

- Ты похудел, - и поспешно добавила: - Но выглядишь отлично. Правда.

- Главное, не начинай опять про то, что мне надо меньше курить.

- Не буду. К тому же, может, тебе и не грозит рак легких.

- Да? – подозрительно спросил он.

- Да, - искренне кивнула я. – Есть еще масса возможностей умереть. Скорее всего, тебя собьет машина, но я бы не исключала и самоубийство.

- Ох, опять твои шуточки! – проворчал он и прошел в комнату.

            Тихомир обычно приглашал меня к себе, а я почти всегда отказывалась: его огромный дом насквозь пропах табаком, и это отвлекало меня и мучило. Моя квартира, с точки зрения Тихомира, была совершенно нелепа, мала, и вообще кошмарна. Впрочем, такое мнение у него было почти обо всем.

            Он уже расставлял по углам обереги и какие-то диковинные амулеты. Потом принялся чертить рунические символы на полу.

- Ты все еще переживаешь? – улыбнулась я.

- Вот застрянет тут однажды какое-нибудь… Вспомнишь тогда мои предосторожности!

- Ты – паникер.

- А ты – дурочка, - заявил он. – Это еще хорошо, что я тебе попался, а не кто другой. Обо всем забочусь, всему потакаю…

- Да уж! От тебя потакания только и жди!

            Я стала пододвигать кресло в очерченный круг, Тихомир тут же заскулил:

- Нет, только не эта развалюха! Я же рухну с него в один прекрасный момент! Это кресло просто рассыплется!

- Не сегодня, - заверила я. – Хочешь, садись на мое.

- Они одинаковы, - он смотрел с укоризной. Это был один из его любимых взглядов.

- Пиджак сними, - посоветовала я. – Как ты вообще можешь его носить в такую жару?

- Допросишься, приду голый.

- Позвони заранее, приглашу девчонок, - парировала я, усаживаясь. Тихомир не торопился. Он еще раз проверил все расставленное, развешенное и начерченное, хотя на моей памяти никогда ничего не забывал, потом снял все-таки пиджак, бросил его в сторону (а это был дорогой пиджак, у Тихомира все вещи были дорогими) и только после всего этого сел. Осторожно сел. Трусишка.

            Мы сидели друг на против друга, его ступни касались моих, его ладони лежали на моих ладонях.

- Время, - сказал он. Я и сама это почувствовала.

            Случается, что существа, привыкшие скитаться по мирам и путешествовать между звезд, заглядывают и в нашу сторону. Для таких путешественников существуют ворота, через которые можно на короткое время заглянуть сюда. Но многие из них не обладают способностью видеть, слышать и чувствовать, как видим, слышим и чувствуем мы, многие из них не способны даже обнаружить наш мир, находясь в непосредственной близости от него.

- Ты готова? – спросил он. Я кивнула.

            А, главное, как познать все ценности нового места, чужеродной цивилизации, оставаясь лишь немым зрителем? Да еще за такое короткое время – путешественники всегда спешат.

- Гостю, добро пожаловать, - произнесли мы хором.

            В тот же миг руки Тихомира вцепились в мои ладони, его глаза помутнели, а лицо стало недвижно и сурово.

            Мы – врата. Не «вход-выход», нет, мы… лучше сказать две стороны одной медали. Два разных взгляда, противоположных взгляда, на жизнь, устои, на мир…

            Тихомир – пессимист. Сейчас через него неизвестный путешественник познает наши ужасы, страдания, нашу ненависть и болезни. Наши страхи. 

            Спустя несколько мгновений я ощутила, как ГОСТЬ перетекает через ладони ко мне. Странное это было ощущение, хотя уж сколько раз мне доводилось его испытывать: словно кисель заполняет все-все внутри, остается только оболочка и ладони. И еще, с самого краешка разума появилось чужое, незнакомое любопытство. Меня затрясло мелкой дрожью, я почти перестала понимать, где нахожусь, и кто я: теперь Путешественник познавал наши радости и то, чему мы удивляемся, и то, что нас поражает, и то, чем мы наслаждаемся. Познавал, через меня.

            Не знаю, сколько это длилось. Всегда кажется, что долго, хотя, если судить по Тихомиру – не больше семи секунд. Внезапно я обрела способность думать и видеть. «Кисель» в теле исчез.

- Все, - прохрипел Тихомир. Рубашка на нем взмокла, пот стекал ручьями по лицу, а от ладоней исходил жар. Я наоборот замерзла. Мне кажется, даже иней на ресницах выступил – моргать стало тяжело.

- Пойду, оденусь, - сказала я, стуча зубами.

- Давай. Чаю себе налей. Горячего. А мне – со льдом. Нет, я сам все налью, я знаю, где у тебя что.

            Пока я укутывалась в свитера и пледы, Тихомир успел обругать мой допотопный чайник, повздорил с холодильником и в довершении обозвал мой набор чайной продукции – отравой.

- Держи, - он протянул мне свежезаваренный чай. – Завтра пришлю тебе нормальную заварку, а не эти опилки. И, напомни, сходим купим другие кресла. Это не подарок, это соображения моей безопасности, - поспешно добавил он, но я и не думала отказываться.

- Это хорошо, что жмотом ты никогда не был.

- Просто у меня много денег. Много-много…

            Я пожала плечами. Мы сели опять в кресла, на этот раз просто откинувшись на спинки. Я с наслаждением отхлебнула из своей кружки, Тихомир – обреченно отпил из своей.

- Ну, ты же этого и хотел? Ты же сам просил «много денег».

- Н-да… Ты была умнее.

- Трусливее, - возразила я.

- Может быть, - не стал спорить он. - Как ты сформулировала?.. «Что-нибудь, что нельзя украсть». Верно?

- Да. Кажется, так.

- А ведь первое время, я думал, что тебя облапошили. Оставили без оплаты, - усмехнулся он.

- Ты всегда плохо думал о людях.

- Ну люди-то тут при чем? А?

- В любом случае, ты ошибся.

            Он посмотрел на меня как-то оценивающе, будто видел впервые или вдруг узнал обо мне что-то из ряда вон выходящее.

- Да… - сказал он медленно, - ты получила удачу. И нездоровый оптимизм.

- Оптимизм у меня был! – возразила я. – Поэтому меня и пригласили. Как и тебя с твоим пессимизмом.

- Ах, оставь, я всего лишь трезво смотрю на жизнь. И эта жизнь полна страданий. Вот, хоть сейчас: я хочу курить, мне противен этот напиток, и я осознаю, что скоро мне придется выходить на улицу, где меня может сбить троллейбус или покусать собака.  Я уж не говорю о вирусах, маньяках и всемирных катастрофах!

- На улице – лето, - возразила я. – Ты молод, ты здоров, богат! Зачем тратить жизнь на стоны, если есть столько возможностей для счастья! Слушай, между посещениями почти месяц, я собираюсь на следующей неделе рвануть в Японию. Я путевку выиграла. Пятидневную. Полетели со мной?!

- Ты скачешь по жизни, как клоп по прериям, - вздохнул он. Потом поставил кружку на пол возле кресла и поднялся. - Ладно, пора собирать все это… оборудование.

- Напрасно ты так переживаешь, - сказала я, глядя, как он собирает амулеты. – Не станут они в нас задерживаться. Это же путешественники, а не демоны.

- Ну, во мне-то, положим, может и не станут, - согласился он. – А вот в тебе, с твоей неизлечимой гордостью за наш мир – могут и застрять. И води тебя потом по священникам и экзорцистам.

- Ага! А я буду грязно ругаться и бегать по потолку! – обрадовалась я.

- Ой, балда… - вздохнул Тихомир и наградил меня еще одним из своих любимых взглядов: смесь укоризны и озабоченности.

            Наконец, все было собрано, Тихомир осмотрелся, взял пиджак и направился к двери, на ходу доставая из кармана сигареты.

- Я пошел, - буркнул он на прощание. – Свидимся еще.

- Пока. Звони, если что понадобится.

- Позвоню. Мне понадобится всучить тебе кресла и заварку, а это все – чтобы выкинула!

            Я закрыла за ним дверь, усиленно кивая и улыбаясь.

            Целый день впереди! Солнечный, замечательный день! Пойду, наверное, покатаюсь на катамаранах. Или просидеть весь день с книжкой и конфетами?

            В размышлениях я набрала воды в ведро, принесла тряпку и стала оттирать с пола строгие рунические символы.

           

            Следующий сон изменил одно из моих маленьких детских убеждений: нелюбовь к шахматам. Я жила с этой «нелюбовью», давно не вспоминая и не размышляя о ней, она превратилась в точку зрения и просто существовала параллельно с сотнями иных убеждений, тоже неизвестно откуда взявшимися, но уже составляющими суть моего общего мировоззрения.

                                    

 

ШАХМАТНАЯ ИСТОРИЯ

           

            Теплые осенние дни – прекрасное время для прогулок. Я бродила по парку, под ногами шуршали листья - желтые, зеленые, красные, теплая осенняя нега проникала в тело и мысли.

            Тропинка вывела меня на круглую площадку, по краям которой были установлены скамейки. Здесь по выходным собирались любители шахмат и домино, филателисты, нумизматы и просто отдыхающие. И сейчас хватало народу. Несмотря на это, здесь вовсе не было шумно, словно каждый из пришедших заключил тайный договор с осенью, где обязался не портить ее недолгого очарования.

            На одной из скамеек сидел неприметный человек в сером пальто и надвинутой почти на самые брови старомодной шляпе. Рядом с ним на этой же скамейке стояла доска с шахматами, но напарника не было: может, он опаздывал, а, может, человек надеялся прямо в парке найти кого-нибудь, кто составит ему компанию.

            Стоило мне подумать об этом, как человек поднял голову и взглянул на меня (я как раз проходила мимо).

- Девушка, может, сыграете со мной?

            Следующий раз надо будет размышлять потише, чтобы не вводить в искушение незнакомцев.

- Я не люблю шахматы, - ответила я. - И плохо играю.

- Наверное, наоборот: вы плохо играете, и поэтому их не любите?

- Нет, именно так. Эта игра мне кажется жестокой. Выживает сильнейший, побеждает самый хитрый. Чем меньше степеней свободы, тем меньше вероятности дожить до конца.

- На самом деле, это – игра пешек, - возразил человек. – Самых слабых фигур, как вы утверждаете. Остальные фигуры придуманы, чтобы отвлечь их от главной цели – дойти до конца доски. Вам не кажется, что в шахматах заключена логика мироустороения?

- Нет, - сказала я, присаживаясь рядом, потому что странно стоять так долго и разговаривать с незнакомым человеком на философские темы. К тому же, я никуда не спешила. – Не кажется. Фигуры рубят друг друга, чтобы защитить бесполезного короля, чем не война? А война – это не мироустроение, это – его разрушение.

- Вы искренне полагаете, что пешки пропадают с шахматной доски, потому что погибают?

- Конечно.

- Ах, как вы ошибаетесь, - сказал он и осторожно ткнул меня пальцем в лоб.

- Что за вольности! – воскликнула я, вскакивая со скамейки, но, увы, вряд ли мои слова были услышаны: и скамейка и странный человек исчезли.

Я обнаружила, что стою около огромного поля, расчерченного на черные и белые квадраты.

- Как обычно, - сказал голос слева. Я обернулась и увидела великолепную черную ладью, которая говорила со мной, не имея ни рта¸ ни чего иного пригодного для общения, впрочем, беседе это ничуть не мешало, - выбирай внимательно. На каждой клетке – по одной твоей осуществленной фантазии. Можешь примерить на себя, что хочешь. Долго не думай. Все. Пошла.

            Сама не понимая, что делаю, я шагнула вперед, на поле. Мои ноги опустились на пушистый ковер, рядом стоял диван, покрытый домашним пледом, на окнах – занавесочки в цветочек, из кухни доносится бесподобный аромат сытного обеда. Но, главное, в кресле перед камином сидела Я и штопала маленькие носочки.

            Семья, дети, уделять этому все свое внимание и силы. Да, когда-то я мечтала об этом. Во мне и сейчас что-то дрогнула, при виде этой картины.

- Ты счастлива? – спросила я.

- Не то слово! – воскликнула домохозяйка. – Дети, дом, все эти заботы! А какие пироги я научилась печь! Вот уж не думала, что когда-нибудь получиться…

- Что тебя гложет? – спросила я.

            Она опустила голову, задумавшись, а когда подняла ее – на меня смотрели грустные глаза.

- Что будет, когда дети вырастут? Когда я буду им не нужна? Сейчас у меня нет времени на работу или хобби, а потом будет поздно. И муж… знаешь, мне кажется, он чувствует мою зависимость и не любит меня так, как прежде. Я всегда была такая боевая, такая целеустремленная… теперь все по-другому.

            Я оставила ее в размышлениях и отправилась дальше.

            Холодный ветер ударил мне в лицо. Заснеженные сопки, изрезанные лыжными тропами, красные флажки маршрутов. Рядом со мной тут же возникла девушка в спортивном костюме, шапочке и специальных защитных очках.

            Ах, ну да, конечно! Когда-то я занималась в горнолыжной секции. Помню, помню. Не сложилось. А вот у этой моей версии, похоже, все получилось.

- Смотри и завидуй! Этому телу все завидуют, - Спортсменка сняла очки, и задорно подмигнула. – А в здоровом теле, как известно, еще и дух не хилый!

- Вижу, ты довольна своим выбором?

- А с чего мне печалиться? Свежий воздух забесплатно.

- Ни о чем не сожалеешь?

- Так, по ерунде. Мне бы отборочные пройти, недавно ногу ломала… Еще тренер – гнида, клеится постоянно и рычит, как морж-переросток. А так – все путем! Ладно, мне пора. Давай, не кашляй!

            Она унеслась в белоснежную даль, а вместе с ней исчезли задор и моя уверенность в выборе. Но прежде, чем уйти, я посмотрела на себя со стороны, в прямом смысле этого слова: изящная фигурка в оранжевом комбинезоне слетела со стартовой площадки там, наверху, и заскользила по лыжной трассе уверенно и точно, как птица, завидевшая добычу.

            Деловая дама, в строгом облегающем костюме, шла мне навстречу. Карьеристка. В ее руках была открытая папка с какими-то документами, и внимание дамы всецело поглощалось этой самой папкой. На меня его не осталось.

- Привет, - сказала я.

            Быстрый взгляд, концентрация, оценка ситуации, выводы.

- Прости, мне некогда. Спрашивай скорее.

- Ты довольна жизнью?

- Я сама делаю эту жизнь. Я строю ее, как хочу, разумеется я довольна.

            Кто бы сомневался. Труд всегда пробуждал во мне чувство самодостаточности и иллюзию того, что кто-то без меня обойтись не может.

- Но ведь есть что-то, о чем ты жалеешь?

- Нет, - сказала дама и отправилась дальше по коридору. Но через несколько шагов она вдруг остановилась и обернулась. На ее лице уже не было прежней уверенности.

- Кого я обманываю… Ладно, скажу. Если ты ступишь на эту дорогу – у тебя не будет возможности передохнуть. Это как воронка, засасывает, и с каждым кругом напор все сильнее… Если я сейчас допущу слабость – моим промахом тут же воспользуются конкуренты… или соратники. И это - постоянная гонка.

- Тебе завидуют, - сказала я.

- Мы все завидуем тому, чего у нас нет. Но это не всегда то, что нам нужно.

            У нее были грустные глаза. Я кивнула, понимая, и задумчиво шагнула дальше.

            На диване валялась довольная бездельница, хорошо одетая, ухоженная, прелестная собственность богатого супруга. Она разглядывала пестрый журнал.

            Мне не за чем было задавать вопросы и выслушивать ответы, тут все было понятно и без слов. Я не хотела такой участи, как бы заманчиво это не выглядело со стороны.

            Без колебаний я покинула и эту клетку.

            Здесь все было просто. Без излишеств. Царство высоких идей и размышлений.

- В аскетизме есть, конечно, своя прелесть, - проговорила я, оглядываясь, - но неужели тебе этого хватает?

- Мне ничего не нужно, - сказала Отшельница, - и я ни о чем не жалею. Я умею радоваться тому, что есть.

- И тебе не бывает грустно, когда ты думаешь, что могла бы иметь семью или карьеру, или просто тысячи маленьких удовольствий, в которых сейчас себе отказываешь?

- Я не думаю об этом. Я выше мирских утех.

            Мне было холодно рядом с бесполезной мудростью. На этой тропинке меня ждало высокомерие, я не знала, смогу ли противостоять ему, и судя по тому, что только что увидела – не смогу.

            Трейлер задорно громыхал по дороге. Это я понимаю – жизнь в дороге. Новые места, новые пейзажи, свобода от обязательств и привязанностей. Но стоило мне взглянуть на соседку за рулем, как восторг испарился.

- О чем ты грустишь? – спросила я.

- У меня нет друзей, – вздохнула Путешественница. - Пока я была в разъездах, люди изменились. Они сейчас совсем другие, мне не о чем с ними говорить. И мне некуда вернуться. Как только я пытаюсь остепениться, прижиться на одном месте – меня начинают разрывать воспоминания о дороге, и я снова страдаю. Образ жизни – это часть твоей души. Никуда не деться.

            Надо же. А ведь когда-то я мечтала о путешествиях, и вечные скитания казались мне такими романтичными и заманчивыми… еще одна сбывшаяся иллюзия с обеими «сторонами медали».

- Что ты делаешь, глупышка?! – воскликнула черная ладья, подлетев ко мне и чуть не сбив с ног. По счастью, она не смогла пробиться дальше своей клетки.

- А что такого я делаю? – не поняла я.

- Остался последний шаг! Ты растеряла все свои желания, а ведь могла выбрать любое!

- Но я совсем не хочу выбирать. Мне хочется попробовать всего понемножку, а не объедаться одним блюдом. То, что вы предлагали – не для меня.

- Ты все потеряешь!

- Зато теперь я знаю, что это все мне не нужно, - сказала я и сделала последний шаг.

            Я стояла перед знакомой скамейкой, деревья лениво отпускали листья, и те счастливо отправлялись в долгожданный полет. Я подумала, что листья больше любят летать - когда ветер, потому что он продлевает их падение, и, если повезет, можно подняться почти до неба…

            Человек на скамейке неторопливо расставлял шахматные фигуры по своим местам.

- Так что, сыграем? – спросил он, взглянув на меня и чуть прищурившись.

- Чур, я белыми! – ответила я.

                       

            Расхожая поговорка утверждает: «Ты  – это то, во что ты веришь». Мировоззрение – это некий набор убеждений. Но сны неоднократно доказывали мне, что убеждение –  не самое прочное, что есть в человеке. Так что же МЫ такое?

 

            В буддийском храме города Суйфеньхе стены молельного зала увешаны красными просительными грамотами. За 100 юаней любой желающий может вписать в такой лист пятерых своих друзей или родственников и, по уверению монахов, целый год буддийские божества будут следить за благосостоянием просящего. Многие грамоты заполнены на русском языке. Переводчица пояснила, что «новые русские» приезжают сюда «замаливать грехи».

            Не странно ли приносить жертвы богам, в которых не веришь, и о которых ничего не знаешь? Все мы тешим себя иллюзиями. Просто каждый делает это по-своему.

            Я услышала разговор двух приятелей. Один из них долго вписывал имена в просительную грамоту, а второй просто отдал деньги за нее, но саму грамоту брать не стал.

- Ты чего? – удивился первый. – Что, нечего просить?

- Да не верю я во все это, - отмахнулся тот.

- А зачем заплатил?

- От меня не убудет. Ну не милостыню же им давать…

            Хвала таким людям. Их внутренние побуждения сильнее любых религиозных указаний или обещаний: «за доброту – воздастся тебе благами».

 

Несмотря на множество религий, люди по-прежнему делятся лишь на два типа: на тех, кто верит в ответственность и тех, кто верит в безнаказанность. Человек может знать или не знать имени своего Бога; может уверять, что он прирожденный атеист и поклоняется лишь мировому разуму; а может ограничивать себя в пище по определенным дням, петь псалмы, костерить своих соседей-язычников, но плевать через левое плечо, завидев соседскую черную кошку, пребывая в полной уверенности, что этот обычай – истинно христианский. Но по-настоящему мы будем отличаться друг от друга лишь отношением к собственным поступкам: не просто осознанием того, что есть «хорошо», а что есть «плохо», а верой, что за собственные «плохие» поступки – когда-нибудь придется ответить перед высшими силами; или же пребывая в полном убеждении, что творить гадости можно безнаказанно. Все остальное – лишь оберточки, в которые мы упаковываем две эти мысли.

Не важно, какими словами вы обосновываете ответственность за свои действия: карма, Страшный суд, совесть, мировое равновесие. Даже поговорка «Как аукнется, так и откликнется» - в данном случае ничуть не хуже, если вы следуете ее содержанию. Где-то внутри вас уже заложено понимание этого, но оно так часто теряется за обрядностью, которая призвана поддержать это понимание, что становиться грустно, видя, как человек бросается из религии в религию, пытаясь найти в них ответы на свои вопросы. Ответы, которые давно заложены в нем самом, стоит только дать себе труд их отыскать. 

В свою очередь, вера в безнаказанность отнюдь не предполагает непременного атеизма. Человек может посещать церковь, вести законопослушный образ жизни, и соблюдать обряды и церемонии, видя в этом некую абстрактную пользу для себя, или надеясь на одобрение в глазах окружающих. Но лишенный внутреннего чутья, или пытаясь заглушить его логикой удобного разума, человек становится опасен и уязвим одновременно.

В каждом из нас «сидит зверь». Замок в его клетке – это наша совесть. Выпуская «зверя», мы часто не задумываемся над тем, что однажды он может не вернуться с «прогулки». Его трофеями станут всевозможные пороки и жестокость, и лень, и тупое нежелание оценивать свои поступки. Тогда, как часто бывает, этот «зверь» вернется к вам в старости, и поздно будет его приручать.

 

 

 

ПОЧТИ КАВАЛЕРЫ

Привет, Оленька!

            Опять пишу тебе о чем попало, так уж случилось, что я не привыкла вести дневники, поэтому «отрываюсь» на письмах. Ну, ты знаешь. Вот, опять приспичило пообщаться. Есть повод. И повод-то дурацкий – не знаю, что делать, а совета спросить не у кого, вот, может, ты что придумаешь? Но сначала обрисую ситуацию. (Ты же просила меня рассказать про своих кавалеров, вот и время пришло. Это, конечно, не совсем кавалеры, но… почти.)

Это давно началось, наверное с полгода назад. В общем, один из наших магистров стал оказывать мне, с позволения сказать, знаки внимания.

            Его ухаживания, правда, были несколько странноваты, но что еще ожидать от преподавателя по черной магии? Нуднейший предмет. Я сдавала его три раза. Сама виновата: наивная. Думала, клипса-шпаргалка меня выручит. Как же! Магистр только повел бровью и моя шпаргалочка, вместо тихого нашептывания второго вопроса, разразилась на весь класс непристойным хихиканьем. Я оглохла почти на два дня, и, конечно, с экзамена меня выкинули.

            Но уж во второй раз я пришла во всеоружии. Выучила все таблицы, все ингредиенты ко всем пилюлям и снадобьям. Знаешь, на чем срезалась? Он спросил меня о практическом значении черной магии. В голове – ни одной мысли, за окном - солнышко... Я высказала робкое предположение, что, может, чтобы жизнь медом не казалась?

            Третий раз, как говорится – волшебный. Меня гоняли по всему материалу – напрасные усилия, придраться не к чему! Итогом была пятерка и неадекватное ко мне отношение. Нет, ничего такого. Я и раньше была его любимой ученицей.  (Еще бы! Единственная девчонка, которая не испытывала брезгливости при виде лягушек и крысиных хвостиков). Одно время он даже полагал, что из меня выйдет толк. Да, я внушала надежды. Но сама их не имела. По-моему, тут нужно призвание.

            Неадекватное отношение проявлялось время от времени. Как-то, например, он прислал своего слугу-недоросля, чтобы тот отвел меня в магазин, где я должна была купить пять сеток черных и красных груш. Если так надо, мог бы сам купить, или того же слугу послать, а потом принести мне на подносе парочку. Нет! Общественное задание выдумал!

            Но ты же знаешь, что значит возразить Магистру. Тем более, когда его нет рядом. В лучшем случае – чесотка дней на пять обеспечена, а в худшем – вызовут к декану и будут объяснять, как надо себя вести, чтобы не порочить лицо института. Помню, еще на первом курсе, писали мы сочинение на тему: "Моя профессия, мое – будущее." Я, понятное дело, сразу отличилась: написала о том, как люблю вышивать крестиком. Меня спросили, что ж я в Технологический не поступала? Я сказала, что собиралась, но остановки перепутала. Экзамены сдала удачно, а потом поздно было разбираться.

            Общежитие у нас общее с Технологическим институтом. Эх, везет тамошним девчонкам! Захотела – платьице по фигурке за пару вечеров состряпала! Подушечку бисером на 8 марта вышила – у мам гордости на полгода, перед друг другом хвастаются.

            А что моя профессия? Не престижная и никому сейчас не нужна. Вон, Лерочка, та что в столовой работает. И что толку с ее магии? Есть же не возможно. Яблоко откусишь – оно не коричневеет. Никакого железа, вообще не ясно из чего оно состоит. Двоечница. Наверное, о витаминах только по телевизору и слышала. Или, вон, скажем, наша лаборантка: у нее ксерокс сломался, так она не знает, как без аппаратуры копию листа сделать! А, ведь тоже наш институт заканчивала. Забыла все, практики не хватает.

            Это я отвлеклась, рассказываю дальше.

            Вообще-то, магистр – человек интереснейший. Лет ему... ясное дело, неизвестно сколько, но выглядит – от сорока до сорока пяти, смотря какое настроение. Говорят, по молодости он пару раз пытался захватить чей-то трон, но я подозреваю, что это слухи, которые он сам и распускает. Интересно, что он делал бы с этим троном? И потом, он совершенно не тщеславный и власть не любит. Зачем вообще ему дался этот факультет Черной Магии? Нет, явно он пошел не по своему профилю.

Не то, что преподаватель по географии магических зон. Вот противный мужик. А уж нудный! Слушать его лекции невозможно – половину аудитории в сон вгоняет. Но попробуй у него хоть один термин перепутай – со свету сживет. Каждое лето проводит в командировках – изучает всякие анормальные зоны. А что толку, если никто его все равно всерьез не воспринимает. Мой сосед, например, на контурных картах всякие рожи рисует.

            Вернусь к теме.

Все бы ничего. Ухаживания ненавязчивые, вреда от них никакого, впрочем, как и пользы. На факультете даже не шутят по этому поводу, и не потому что бояться, а потому, что понимают – ничего из этого путевого выйти не может, так что и болтать не за чем.

Но буквально с месяц назад в нашей группе появился новый студент – перевелся откуда-то с другого города. Фамилия у него Мускатов, ну и ясно, все его сразу стали звать Мускатом, так что никто даже не интересовался, как его настоящее имя. Да и рожица у него симпатичная, так что Мускат он и есть, по всем признакам.

            И что ты думаешь? Этот самый Мускат вбил себе в голову, что я ему нравлюсь. И не нашел лучшего времени для признаний, как урок черной магии! И ладно бы, записку, дурак, написал. Нет, ему лично понадобилось открыться, и именно на лекции, будто до перемены его чувства дожить не смогут. А слух у магистра, знаешь, какой? О, твой фонендоскоп отдыхает! В общем, не знаю что там в нашем магистре взыграло, то ли ревность, то ли злость, что лекцию его не слушают, но только стоит наш Мускатик уже вторую неделю в холле, как учебное пособие, и наши дизайнеры с него портреты пишут, пока заклятие не спало. Я, кстати, такого заклятия ни в одном учебнике не встречала, чтобы из человека статую сотворить.

            Вот что теперь делать, а? Чувствую себя почему-то виноватой, хотя ни я же ему в любви признавалась, да еще во время урока. Но настроение такое, что хоть в Технологический переводись, честное слово. Скоро Мускат расколдуется, как мне себя вести? Неприступность изображать, или сочувствие? Опять таки – магистр!

            Если что придумаешь – пиши, не откладывай.

            В остальном все скучно и рассказывать не о чем.

            Пока. Твоя дражайшая, а теперь еще и дрожащая  подруга.

           

 

            Случается, что меня навещают воспоминания о событиях, которых не было. Иногда я их нарочно провоцирую, чтобы справиться с какой-либо задачей в своем сне. Например, очень удобно при встречи с хулиганами, «припомнить» о том, как сдавала экзамены в школе боевых искусств (несомненно сдала, и с отличием). 

Воспоминания, настоящие они или придуманные наспех – во сне всегда становятся чем-то исходным. Словно сон – это некая задача, в начале которой непременно есть графа: «Дано», хотя данные в этой графе способны дополняться или правиться по ходу действия. Стоит задать себе новые параметры, и – о, чудо! – развитие сюжета тут же принимает новый оборот. Главное тут – не тушеваться и успеть отреагировать, (даже если воспоминания совсем уж невероятные и быть такого не могло никогда); иначе, как сообщила одна моя нереальная знакомая: «Оно само начинает вытворять разное что попало.»

 

 

 

 

 

 

ПЕРВЫЙ КЛЮЧ

            Воздух был наполнен прозрачным туманом и предметы выглядели иначе, чем было мне привычно. Они будто все слегка светились изнутри и каждый предмет, будь то дерево или фонарный столб, казался самостоятельным почти живым существом, а не безликой составляющей пейзажа.

            Я пролетала над аккуратно подстриженными кронами и с удивлением и жалостью смотрела на людей там, внизу: на неудобные, такие тяжелые, но непрочные тела; на их суетливые движения и такие же мысли. Мой полет был стремительным, хотя я никуда не спешила. Я не знала, кто я, и зачем я, но меня это ничуть не волновало.

            Внезапно во мне родилось осознание того, что я должна делать. Мгновение – и я оказалась возле высокого серого дома. Из этого дома вылетела годовалая душа и растерянно заметалась по улице. Ты-то мне и нужна. Пойдем со мной, малышка. Мы полетели вперед, быстро, радостно… Но вдруг что-то изменилось. Я резко поменяла направление и понеслась назад, увлекая за собой девочку. Теперь я понимала, что делаю что-то не по правилам, но это не останавливало меня. Где-то на самом краю сознания проклюнулась мысль о возможном наказании. И это была тоже равнодушная мысль.

            Я проследовала сквозь стены на звук плача, он совсем даже и не был звуком, а скорее – безмолвным криком, который, однако, был мне слышен. И я увидела того, кто плачет. Точнее – ту. На кровати, рядом с бездыханным телом годовалой девочка сидела женщина и рыдала. Она не могла остановить своего плача, будто он  существовал отдельно от нее и теперь вырвался на свободу, а она была лишь посредником, от которого уже ничего не зависело.

            Душа покорно, следуя моему велению, опустилась на свое место. Девочка громко вздохнула. Ее мать на миг замерла, потом, осознав случившееся, схватила ребенка в обнимку, прижала к груди, и снова зарыдала, теперь уже от счастья.

           

            Некто, подобный мне, возник рядом и с укоризной поинтересовался:

- Ты знаешь, куда должна была ее отвести?

- Да, - ответила я.

- Тогда в чем дело?

- Мне показалось, что так будет правильнее.

Я смотрела на рыдающую мать и ничуть не сожалела о своем поступке.

- Странно, - сказал некто, подобный мне, - ты должна быть абсолютно беспристрастной. В тебе не может жить любовь или жалость к кому-либо.

- Ничего этого и нет.

- Тогда… почему?

- Так было правильно, – повторила я.

- Похоже, эта работа не по тебе.

- Может быть, - не стала спорить я.

- Впрочем, это ведь твой первый ключ. Вполне возможно, что…

- Ключ? Что за ключ?

- Как же. Ключ, которым душу запирают в теле. Что тут непонятного? Ты должна была забрать ключ и отнести его… Ты слушаешь? Да, видимо, рановато тебе такие задания давать. Пока исчезни.

- А можно, я еще немножко тут побуду?

            Ответом мне было недоуменное позволение. Тут же я поняла, что рядом уже никого нет.

            Молодая женщина прижимала к себе дочку. В комнате пахло недавнем горем и слезами. Я почему-то не уходила. Все смотрела и смотрела на них. А потом, наконец, исчезла.

 

 

Одна моя подруга все сокрушалась: «Как бы и мужу не изменить, и с соседом переспать?». Эта потрясающая мысль, достойная стать поговоркой, основана на простом человеческом желании разнообразия и жажде новых ощущений. С одной стороны, мы понимаем, что измена – это плохо. С другой стороны – не можем вразумительно объяснить – почему.

Нас не смущает желание купить новую одежду, или сменить обои в комнате. Но чуть речь заходит о человеческих отношениях, и мы резко делимся на два лагеря: «пуритане» и «развратники». Почему? Дело в ханжестве  или в чем-то другом? Казалось бы, сама природа неоднозначно заявила свое отношение к этому вопросу, создав венерические заболевания, но разве мы – не создания той же природы? И наши желания, они же исходят из нашей сути. Можно попытаться пойти против своей природы, но куда ведет этот путь? Если к нравственному совершенствованию и возвышению – честь и хвала такой дороге. Если к озлоблению от неудовлетворенности, к комплексам или к яростному осуждению тех, кто живет иначе – сомнительные ценности.

            Мое воспитание однозначно призывает осуждать распущенность. Мои чувства на стороне Казановы, одновременно оправдывая его и восхищаясь им, в то же время не желая длительных отношений с подобным человеком. Моя логика не находит ответа на многие вопросы.           

            Но как быть со сновидениями? Считать ли измену во сне – полноценной изменой? Глупости какие! Это ведь не совсем правда и не совсем я, и вообще…

Во сне отсутствуют или приглушаются комплексы; убирается память о существовании постоянного партнера; чувства и эмоции, хотя и уложены в совсем короткий момент, но зачастую – ярче, сильнее реальных. Прикосновение может принести непередаваемое наслаждение, что уж говорить о полноценном эротическом сновидении, для которого наяву требуется преодолеть массу препятствий и приложить массу усилий.

 

 

 

РОДНОЙ, НЕИЗВЕСТНЫЙ

            Когда Сашка возвращается из командировки, я всегда стараюсь приготовить что-нибудь вкусненькое. Ну, знаете, пирогов напечь, борща наварить и всего такого. Дело в традиции – моя мама так встречала отца-дальнобойщика, и привычка прочно укоренилась где-то в подкорке. Ухожу с работы пораньше, или вообще беру отгул и предаюсь искусству кулинарии.

            Но на этот раз – не успела подготовиться. Он не предупредил, что приезжает. Знаете, просто звонок в дверь, открываю – стоит. Вообще, на Сашку не похоже – он такой обстоятельный, что просто тоска. Пять раз сообщит, предупредит, напомнит.

- О, привет! - сказала я. – Не ждала тебя сегодня. Сейчас поищу, чем тебя накормить.

- Я, вот. Пришел, - сообщил супруг.

            Он не проходил в комнату, так и топтался на пороге.

- Ничего не случилось? – встревожилась я. – Ты здоров? Что, машину разбил? Товар потерял?

- Нет, нет… Можно что-нибудь съесть? Я голодный очень.

- Я мигом. Проходи, что стоишь, как не родной.

            Я побежала на кухню, на ходу отмечая про себя, что Сашка вернулся какой-то пришибленный. Даже не поцеловал толком – так, чмокнул в щеку, как троюродный племянник. Впрочем, мало ли. Сам все расскажет, пусть и впрямь перекусит сначала. Как говорится, ты молодца накорми, напои, в бане попарь, а уж потом с вопросами приставай.

            Наскоро приготовила яичницу с луком, достала колбасы и квашеной капусты, в общем собрала ужин. Сашка ел жадно, и с таким аппетитом, будто эта яичница – вершина кулинарного творчества, и ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Признаться, мне это польстило. То есть, заслуги-то моей, вроде, и нет никакой, но это всегда приятно – видеть, как кто-то уплетает за обе щеки то, что ты приготовила.

- Ешь спокойно, - усмехнулась я, - никто у тебя еду не отнимет.

            Он посмотрел на меня и действительно замедлил темп заглота.

            Вот так живешь с человеком уже почти пять лет, думаешь, что все о нем знаешь, а он однажды сядет за стол, возьмет ложку в левую руку, и ты понимаешь, что он еще способен тебя удивить.

            Я отправилась мыть тарелки.

            Минуты не прошло, как Сашка пришел ко мне на кухню и встал в дверях.

- Мне нужно поговорить с тобой, - сказал он.

- Конечно. Сейчас, с посудой закончу.

- Пожалуйста, это важно. Мне нужно решить, что делать дальше.

            Что-то в его голосе заставило меня обернуться. В голове пронеслись несколько версий – одна хуже другой: и вторая семья, и карточные долги, и смертельные болезни.

- Господи, что случилось? Ты здоров?

            Мы вернулись в комнату и сели на диван. Рядом. Как попугайчики-неразлучники.

- Я подумал, что лучше прямо сейчас сказать тебе правду. Ты и сама догадаешься, рано или поздно, уж лучше я сразу буду честен…

            Точно. Любовница. Далась мне такая честность.

- Не томи уже.

- В общем… я не твой муж. То есть, я не совсем тот человек, которого ты знаешь. Нет, не так. Я совсем не тот человек. Я доже не совсем человек… но это пока. Если я приживусь в теле, то...

- Ты что несешь?

            Он замолчал, потом нерешительно пожал плечами. Не похоже на Сашку. Он вообще не склонен к розыгрышам, а пожимать плечами, наверно, и вовсе не умеет. Поскольку с детства ни в чем не сомневался.

- Можно все оставить, как есть. Мне иногда придется кое-что уточнять, и поправляй меня пожалуйста, если я что-то не так делаю.

            Он встал и пошел к двери.

- Подожди. Ты, что это, серьезно?

            Мужчина повернулся и кивнул.

- А… где Саша?

- Умер.

            Вот так просто. Приходит муж и сообщает о своей смерти. Сам.

- Подожди, родной. То есть, как вас теперь называть?..

- Родной, это подойдет, это очень хорошо, - быстро согласился он.

- Нет уж. Родной – это для мужа. А вы теперь, простите, - не он, а невесть кто. Правильно?

- Да… - согласился он, глядя в пол. – Но имени у меня другого нет, кроме, вот хозяйского.

- Ладно. Саша – имя расхожее. Предположим и вас так зовут. Так что с моим мужем, поподробнее, пожалуйста. И откуда взялись вы, такой похожий?

            Человек вздохнул.

- Он неудачно пришел. Там нельзя ходить. А он пришел. Место такое, там живут блуждающие, людям нельзя туда попадать, они обычно и не ходят. А когда он упал, уже без дыхания… я подумал, как это – быть человеком? И ходить ногами? И занял его место. В теле. 

            Мне стало не по себе. Я слушала.

- Если тело взрослое, то часть памяти можно уловить и усвоить. Ну, такая память, которая касается слов, чтобы понимать речь, или знать, что такое голод. И еще я умею читать. Правда, не все понимаю… Но я прочитал письма.

- Мои письма?! – невольно возмутилась я.

- Да, - сказал он не оправдываясь, а уточняя. – Очень хорошие письма. Такие добрые. Я подумал, вот если бы и меня любила такая женщина… Я уже знал, что я – мужчина. Тело мне рассказало.

Я сел в машину, - продолжал он. – А там – коробки с книгами… и письма. Я читал. И книги тоже. Потом пришлось учиться водить машину, но там были правила движения… Я съел еду, что нашел. Попробовал листья жевать, но это невкусно… Я когда начинаю что-то делать, почти сразу понимаю – правильно это или нет. С машиной все было просто. И со всем остальным – тоже. Телефон. И адрес, куда ехать.

- Что ты от меня-то хочешь?

- Не бойся меня. Не прогоняй. Позволь быть рядом.

- Сашенька, - сказала я. – С тобой что-то случилось там. Наверное, что-то нехорошее. Может, даже страшное. И ты просто забыл – что. Такое бывает. Мы сходим к доктору, он тебя посмотрит и вылечит.

- От чего?

            Я вдруг поняла, что в комнате стемнело. Время вечернего сериала. Я любила смотреть телевизор в кровати, и засыпать под его шум, поэтому мы всегда укладывались на пару часов раньше, чем собирались действительно спать.

- Пора постель стелить. Помоги с диваном.

- Что?

            Пришлось объяснять терпеливо и подробно.

- Кажется, мне можно остаться? – неуверенно поинтересовался он.

- Иди умывайся. За полчаса такие решения не принимаются. 

- Конечно. Спасибо.

            Я лежала в темноте и думала. Можно убедить себя, что у Сашки просто раздвоение личности, или расстройство памяти или еще что-то в таком роде – мало ли головных недугов, каждый день что-то новое узнаешь. Но интуиция подсказывала мне, что рядом – действительно не мой муж. Более того, я почти была уверена, что это существо «в человеках ходит недавно», в нем не было какой-то оригинальности, свойственной любому из нас. Не было шуток, поговорок, любимых поз или жестов… Он будто пытался понять, что ему нравится, а что – нет. Знакомился с телом, с голосом, с моей реакцией на свои действия. Это все трудно описать и объяснить, но впечатление сложилось стойкое, и никакие доводы разума не могли его разрушить.

Но если согласиться с этим впечатлением, то придется смириться и с тем, что настоящий Сашка, мой муж, которого я знала пять лет и который был мне родным и близким – теперь никогда не войдет в эту дверь. Его лицо будет улыбаться мне чужой улыбкой, а его голос будет озвучивать мысли, которые никогда не пришли бы ему в голову. И даже вдовой меня нельзя назвать – хоронить некого. Развестись… но это беззащитное существо, пожалуй, еще и пропадет без меня.

            Вот что. Я все решу завтра. Да, утро вечера мудренее и все такое… Я перевернулась на другой бок и взгляд невольно наткнулся на «супруга». Он спал. На его лице блуждала безмятежная улыбка. Он видел уютные сны, какие снятся лишь детям и новорожденным существам, которые еще не знают опасностей жизни и принимают мир с настойчивым и бесстрашным любопытством.

 

 

 

            Иногда вполне банальные мысли оборачиваются неожиданно иной стороной. История, которую вы только что прочитали, не блещет оригинальностью идеи, но явление чужого существа в знакомом теле привычнее для «ужастикив». По закону жанра, героине бы следовало возненавидеть чужака и прятаться от него по углам, а тот, соответственно, должен был брызгать ядовитой слюной, страшно вращать глазами и съесть случайно зашедшего в гости сантехника.

Но здесь героине, по сути, предоставлен шанс – верить или нет в подмену мужа: существо откровенно сообщает о своих намерениях и заранее соглашается на любой исход событий. Вот бы где разгуляться трагедии! Но женщина не решается впасть в страдания. Может быть, она не до конца верит в случившееся, может, просто не хочет верить. Но скорее всего, она согласна на подмену. Ее чувства к мужу больше напоминают не супружеские, а дружеско-материнские, и с этой позиции новый вариант супруга вполне ее устраивает. Своего прежнего Сашу она, видимо, постоянно опасалась потерять (судя по ее готовности к тревожной мнительности), этот же – беззащитен и никуда не денется.

Ужас истории заключается именно в героине, ее равнодушие пугающе. А, может, это страх перед страхом? Или лень переживать сильные эмоции. И такое может быть. Лень – страшная сила. Ее последствия непредсказуемы, особенно во сне…

 

 

КАФЕ У СНЕГОПАДНЫХ

            Леська, конечно, догадывалась, что на свете есть трудолюбивые и деятельные люди. Эти люди возводят города, борются за мир во всем мире, и совершают еще массу трудоемких и бесполезных действий. Леська не знала, зачем они все это делают, но искренне им сочувствовала.

            Она выращивала свою лень долго и трепетно. Она берегла покой своей лени и всячески избегала каких-либо потрясений и физического и морального плана. Леське казалось невозможным, повинуясь мимолетному желанию, сорваться и поехать, например, гулять. Или в кино. Или в магазин. Конечно, она выползала из дому, но для этого должна была созреть очень веская причина. Чаще всего это был голод. Или поход на работу.

            Время от времени Леська влюблялась в героев из популярных телесериалов, но ее понятия о любви ограничивалось мечтами о совместном сидении на диване (можно – прижавшись друг к другу, только чтобы не было слишком тесно), и просмотром тех же сериалов. Еще удобством таких отношений она считала то, что можно по очереди ходить на кухню за попкорном или бутербродами, а это в два раза реже, чем приходится это делать в настоящее время.

            Однако, существовала опасность, что новый возлюбленный может однажды пожелать обед из трех блюд, или, что еще хуже, захотеть поехать с любимой за город на пикник. Впрочем, до такого кошмара, надеялась Леська, дело не дойдет. И она гнала от себя подобные страхи, ограничивая мечты диваном и попкорном.

            Сериалы заканчивались, что приводило Леську к легкому душевному дискомфорту, но ненадолго: за сериалом начинался следующий, и другой, и еще; одни герои сменяли других, и в сущности ничего не менялось, что устраивало Леську на все сто процентов.

            Непогоду обещали заранее, так что Леська пополнила свои запасы пельменей и сублимированной лапши. Основательно подготовившись к снегопаду, предвкушая счастливый выходной в окружении журналов, она чрезвычайно расстроилась, услышав в трубке телефона встревоженный мамин голос, смутно догадываясь, что это – не к добру.

- Олесенька, солнышко, что случилось? Почему ты не приехала?

- Куда? – удивилась Леська.

- Ну, конечно! Кто бы сомневался – ты все забыла?

- Что я забыла?

            Мама на том конце провода успокоено вздохнула – дочь жива-здорова, просто балбеска. Но это уж – не новость.

- Так. Ясно. Быстро собирайся, я уж что-нибудь придумаю для отца, почему дочь на его юбилей опаздывает.

- Ой!

- Вот тебе и «ой». Уж могла бы вспомнить. Ладно, мы ждем.

- Мам…

- Что еще?

- Мам, тут снегопад обещали. Может, слушай, я ему позвоню через полчасика, будто ты мне не напоминала, а я сама вспомнила…

- Ох, Леся, погубит тебя твоя лень когда-нибудь. Мы ждем.

            Не прощаясь, мама повесила трубку.

            Как это грустно, подумала Леська, когда в метель приходится куда-то ехать. Даже если сбросить со счетов опасность на дорогах, но элементарно, это же так неуютно! И мокро!

            Она покидала в сумку какие-то вещи (не то, чтобы они были слишком нужны, просто мама обязательно заметит, если дочка заявится без сумки), потом бросила тоскливый взгляд на стопку журналов и вышла из дома.

            Леськины родители проживали в небольшом поселке, в двух часах езды от города. Это, вроде бы и недалеко, но и не так уж близко, чтобы навещать друг друга каждую неделю. Впрочем, никто из них и не предполагал частых встреч. Уж на праздники бы дождаться…

            Машина ехала по пустой дороге, чуть медленнее, чем этого требовали погодные условия, уже окончательно испортившиеся. Леська знала, что надо бы торопиться, но это было совсем не в ритме ее жизни. Она даже мечтала, как вот сейчас зажужжит телефон в кармане, и мама скажет, что все отменяется, что торжества не будет, и можно возвращаться домой к телевизору и пельменям… Все эти гости, как это шумно. После них всегда много посуды и мусора, и надо будет убираться и все мыть… выходные испорчены безвозвратно.

            Сколько ездила по этой трассе, никогда не замечала тут кафе, подумала Леська. Хотя, чему удивляться – сейчас они растут, как грибы после дождя.

            Сама не понимая, что делает, она остановила машину. Подумаешь, выпью чашечку кофе. Что тут такого? Ну, задержусь минут на пятнадцать, все равно опоздала на день – и так и так ругать будут.

            С этими мыслями она открыла двери незнакомого кафе. Вывеска показалась ей нелепой: «Кафе у снегопадных», но, по крайней мере, никаких «у дяди Васи» или «придорожное».

            Внутри было чистенько, несколько столиков с белыми скатертями, барная стойка незатейливой формы. Посетителей – всего ничего, да и кто приедет в такую погоду.

            Леська села за столик, не выбирая специально места, но как-то оказавшись у окна, и тут же поймала себя на том, что заворожено смотрит на падающие за стеклом хлопья.

- Что закажете? – раздался голос.

            Официантка подошла, держа в руках меню, но Леська помотала головой.

- У вас пирожные есть?

- Да, конечно.

- Мне заварное и какое-нибудь бизе. И чай. Без сахара.

            Заказ был доставлен, все оказалось выше похвал, и даже мысль пришла в голову, заглянуть сюда как-нибудь специально, когда никуда не надо будет торопиться. Правда, эта мысль тут же утонула в понимании того, что это не реально: стоило целый час добираться куда бы то ни было, ради, всего лишь, превредных сладостей.

            Кафе стояло почти в лесу. За окном, кроме белого, присутствовал еще темно-серый цвет мокрых деревьев и кустарников. Дороги отсюда не просматривалось, и ничего другого, напоминающего о городе или вообще о любом другом населенном пункте – не было. Можно вообразить, что находишься где-то вообще вне цивилизации, скажем на вершине какого-нибудь горного хребта, и это кафе – единственное, что связывает тебя с человечеством…

            От размышлений, в которые Леська впала с привычным усердием, ее оторвал тот же голос:

- Вам пора, - сказала официантка как-то нервно. – Простите, что выгоняю…

- Вы закрываетесь?

- Что? Нет, вовсе нет. Просто вам тут больше не надо оставаться – снегопад заканчивается.

- Ну, заканчивается, подумаешь… принесите-ка мне еще чашечку чая и пирожное. У меня возникла идея…

- Все же вам лучше идти…

            Но Леська уже достала телефон, набрала номер родителей и сразу стала гнусавить в трубку:

- Ну я сделала все, что смогла, но тут непогода – засыпало совершенно дорогу, мне не проехать, сижу в каком-то кафе, не знаю, когда смогу выбраться… в общем, папочка, я тебя поздравляю, здоровья тебе и всего такого… Что? Нет, наверное уже не поеду к вам. Ну что толку, доберусь только к вечеру, а там – и обратно пора. Да, празднуйте без меня. Всех целую.

            Она чувствовала, что отец ей не очень-то верит и обижается. Но совесть – это такое чувство, которое требует некоторого напряжения, а Леське совсем не хотелось сейчас напрягаться: в кафе было уютно, славно… и этот шорох снега за окнами, уже утихающий, но все еще несущий в себе магию умиротворения…

            Леська впала в привычное оцепенение. Она могла просидеть так часами, размышляя о чем-то и в тоже время – ни о чем, и прибывая при этом в самом благодушном расположении духа.

            Но следовало шевелиться, все-таки домой еще возвращаться. Она подозвала официантку.

- Принесите мне счет, пожалуйста. Пожалуй, поеду я. Уже часа три тут сижу, да? Пора.

- Это невозможно, - снегопад закончился. Видите, стены уже тают, и все остальное… вам не выбраться отсюда. Придется ждать до следующей метели.

            Леська замерла.

- То есть… как это?

- Мы пытались вас предупредить… - развела руками официантка. – Это – снегопадное кафе, и на вывеске написано. Люди могут бывать здесь только пока идет снег. В другое время – мы не для людей…

            И действительно, что-то ненастоящее было в парочке за стойкой, да и вошедший только что дядька требует более тщательного рассмотрения на предмет явной подделки (начнем с того, что коленки у него расположены ниже положенного, а кожа с фиолетовым отливом)…

- Но сейчас – весна! Что делать, если снегопада не будет до осени?

- Да… такое случается.

- Я сдурею за это время, одни и те же рожи видеть!

- Ну, они-то могут отсюда уйти. Не переживайте, вам у нас понравится, может, еще не захотите и через полгода уходить.

- Что, бывали случаи?

- Всякое бывало, - уклончиво ответила официантка.

            Леська с досадой смотрела на редеющие облака – потолок почти растворился и сквозь него прекрасно просматривалось небо. Впрочем, Леська не сомневалась, что выйти отсюда у нее действительно не получится – стены, хотя и не были видны, но угадывались безошибочно.

- А телевизор у вас есть? – поинтересовалась она с надеждой.

- Достанем, - кивнула официантка. – Мы заботимся о наших клиентах.

            Ну, это тогда ничего, подумала Леська, тогда это вполне терпимо. Она еще раз взглянула на небо и, вздохнув, заказала себе очередное шоколадное пирожное.

 

            Меня уверяли, что есть специальная комиссия, которая контролирует ожившие портреты. Существа из картинок по началу бывают благодарны спасителям, но очень скоро понимают свое всесилие и безнаказанность. Я была таким ожившим портретом, и знаю, о чем говорю, поскольку порочные наклонности проявились у меня в полной мере. Удивительно поначалу испытывать чистую радость освобождения, восторг, признательность, а потом, вдруг, осознать, что законы физики и морали на тебя не действуют! И тянет шкодить. Интересно, это все ожившие портреты себя так ведут, или я – особо отличившаяся пакостница?

 

 

Меня на зов волны выносит сон,

И паруса вздыхают с ветром в унисон.

Я – здесь обман,

Жаль, капитан

Мне не знаком.

Ему известны все морские чудеса.

Но он устал, и лег поспать на полчаса.

Он одинок,

Но не найдет

Его тоска.

Пусть за штурвалом никого, но – не беда:

Кораблик путь и сам отыщет без труда.

Запомнил он

Любимый дом

И берега.

Соленых брызг играет россыпь в волосах.

Летит кораблик. Ветер бьется в парусах.

Он свеж и горд,

Он знает толк

В подобных снах.

 

            Одна из моих подруг как-то сказала:

- Эти твои истории, на самом деле – обыкновенные ужасы. Даже хуже, чем ужасы, -   то, что остается после того, как ужасы закончились. Но понимаешь это, только, когда дочитаешь историю до конца, когда поздно что-то менять или бросать книжку.

 

            Странно быть только оптимистом, или только пессимистом. Это все равно, что есть только сладкие или только соленые блюда. Конечно, можно предпочитать то, или другое, но глупо выискивать селедку в отделе для тортов (впрочем, некоторым везет: они умудряются даже из радостных событий делать печальные выводы). Жизнь дает уроки на разные темы. К некоторым фактам из прошлого можно относиться с ноткой трагизма, если, конечно, принципиально важно сочувствие окружающих. Но страдать из-за событий, случившихся годы назад – слишком расточительно для организма. В моем случае, все просто: я устаю от страданий, как от любого вида деятельности и увлекаюсь чем-то другим. Память услужливо изворачивается, и через некоторое время уверяет меня, что все было несколько иначе, чем было, а возможно, и вовсе не случалось. А, раз так, о чем переживать?

 

 

 

 

РОДИТЕЛЬСКОЕ ОЗЕРО

            Мишка чувствовал, что это скоро произойдет, но родители все отшучивались, откладывали разговор, и, когда время пришло – мальчишка оказался совсем не подготовлен.

- Сегодня, - сказал отец за завтраком.

            Мишка подавился хлебом, закашлял… потом посмотрел на маму. Мама спрятала взгляд.

- Да… Да, - только и смогла произнести она. – Сегодня. После обеда…

- Давно вы решили? – спросил он.

- Давно, - сказал отец. – Не хотели тебя расстраивать раньше времени. Хотя ты должен понимать, что нет никаких оснований для печали.

- Конечно, - быстро сказал он. – Никакой печали.

- Я наготовила еды впрок, - виновато произнесла мама. – А там право наследования наступит, все указания мы оставили. Так что – не пропадешь…

- Да… конечно. Право наследования. Конечно…

            Родители присели рядом, объясняли, что так принято, что с природой не поспоришь, и что когда-нибудь все уладится… Мишка кивал, глядя в пол. Ему было впору заплакать, а родители едва сдерживали радость. Впрочем, и не сдерживали. Они радовались. Мишка понял, почему давно чувствовал приближение этого расставания: слишком уж много тайных улыбок, никаких новых вещей, и эти визиты по старым знакомым, о которых не вспоминали лет десять…

            К озеру приехали еще до полудня. Родители совершенно не волновались, не в пример их сыну, они уже почти не отрывали взгляда друг от друга, как два малолетних заговорщика, или же как молодожены в канун медового месяца.

            Мишка вдруг вспомнил, как на прошлой неделе зашла соседка, словно бы между прочим спросила, сколько родителям лет: «Ты же у них поздний? Старший братик-то уже давно женат, свои детки есть, а?» И соседка догадывалась. Соседки всегда о чем-то догадываются.

            Родители уже почти не глядели на сына. Его редкие фразы оставались без внимания, пристальные взгляды не замечались… Ни мама ни папа уже и не пытались изображать сочувствие или утешать – они были заняты только собой, друг другом. Отец указал на риф в глубине озера, мама что-то уточнила вполголоса, и теперь стало совершенно очевидно, что все у них сговорено заранее, и что на озеро они приезжали не раз – все им знакомо, все давно обсуждено.

- Будем прощаться? – спросил Мишка. И вдруг отчетливо осознал, что не скажи он это сейчас, и родители бы совершенно забыли о нем и ушли бы не простившись.

- Да… надо бы, - сказала мама, подходя ближе и обнимая сына.

- Ну, давай тут, - произнес отец, похлопывая его по плечу, и Мише показалось, что отец уже не вполне узнает его, или почти не помнит.

            Что толку откладывать их уход, все равно не удержать.

- Пока, - сказал он родителям, неловко отходя в сторону.

            Они взялись за руки, медленно вошли в воду, улыбаясь, потом вдруг расхохотались оба, как малые дети и бросились наперегонки в глубину озера…

            В прозрачной воде было видно, как они подплывают к подводному рифу, вгрызаются зубами в скалу – рядышком, совсем близко друг к другу… Мишке даже показалось, что он видит, как изо рта у них вытягиваются корни, но это, он знал, произойдет не раньше, чем через неделю…

            Мишка вернулся домой, сел на диван и невидящим взглядом уставился в пол. Так он просидел какое-то время не шевелясь, но потом преодолел себя и подошел к телефону. Набрал номер.

- Да? – раздался в трубке голос старшего брата.

- Родители… они в озере.

- Что? Уже? – спросил брат. Мишка кивнул, не осознавая, что кивок в трубку не видно и сглатывая комок в горле.

- Да… - ответил он. - Сегодня. Днем.

- Ясно. Приходи. Не переживай, пробьемся. Ты парень взрослый, должен понимать.

- Я понимаю, - заверил Мишка, хотя легче от этого понимая почему-то не было. – Я сегодня не приду. Завтра, ладно?

- Может, нам к тебе подъехать? Ты как?

- Все в порядке. Я просто… я… первый раз вижу. Увидел.

- Понятно… Ну, тогда до завтра. Сразу звони, если что.

            Он положил трубку и вдруг понял, что в комнате темно и пусто.

            Каждую неделю, по выходным, Мишка на велосипеде приезжал к озеру и подолгу сидел на берегу. Он вглядывался в воду и видел, как с родителями происходили изменения: их ноги и руки приобрели зеленоватый оттенок, постепенно превращаясь в вытянутые ветви водорослей, волосы сильно отросли, тела стали гибкими и податливыми подводному течению… Они колыхались в воде, а рядом плавали мелкие рыбешки и крохотные цветные медузы.

            В родительский день, согласно традиции, Мишка, вместе с другими посетителями, бросал в воду горсть сушеных дафний и мелких моллюсков. Он уже слабо различал силуэты родителей в этом пышном зеленом ковре, но знал, что они оставили рядом с собой место и для него. Жаль только, что теперь его не найти.

 

 

            Если верить некоторым эзотерическим учениям и религиям, прежде чем стать людьми, мы прошли путь от растений до насекомых, рыб и зверей. Что-то вроде школы духовного роста и возможности попробовать все на своей шкуре. Мы теряем память при очередном переходе, но выводы из уроков вгрызаются в нашу сущность, и тем самым формирует то, что мы из себя представляем.

           

МЫСЛИТЕЛИ

 

- Да скажите же ей кто-нибудь, пусть она перестанет притворяться человеком! В конце концов это неприлично! И землеройки могут обидеться. Можно, конечно, предположить, что половина ее души в данный момент воплощен в человеке, и она каким-то образом это чувствует... Но это не может и не должно служить оправданием!

Опять дед ворчит. И какая ему разница, спрашивается, кем я сейчас притворяюсь? Люди же все равно ничего не заподозрят, я знаю, я уже так делала. Они заняты только собой, и я стараюсь делать вид, что занята только собой. Если кто-то что и почувствует неладное, неудобно ему будет обращаться к занятому собой человеку. Впрочем, как они могут почувствовать? По запаху? Так у них модно собой не пахнуть. А собак я стараюсь стороной обходить...

- ...Этель, ты совсем не слушаешь о чем я говорю! Хватит изображать, будто тебя ветром сносит!

- Хорошо, дедушка.

Или, предположим, вид у меня был бы вызывающий. Так на таких люди вообще стараются не смотреть. Я уже давно за ними наблюдаю. Главное, знать, где расположены швы на одежде и волосы с топ моделей не копировать. Я столько слов их знаю!

- ...Вы только посмотрите на эту хулиганку! Ей хоть бы что, никакой совести не осталось! Этель, сейчас же иди и встань в угол!

У НИХ это, кстати, тоже принято. Угол. Ладно, в угол, так в угол. Буду думать, будто я у людей нахожусь. У землероек мне не уютно, даже не понимаю, что отец в них нашел. Говорит, Время пришло. Не хочу я землеройкой быть, не нравятся они мне.

А еще, предположим, вдруг землетрясение случиться, или наводнение. Не важно, что мы беды заранее чувствуем, ну - вдруг! Что - тогда? Не будут же они всех землероек спасать! А как решить, кто лучший? Вот тебе и Время. Время, это значит, надо быть землеройкой. Или ящерицей. Или тараканом. Нет, тараканом я еще не была, это уже преувеличение. По-моему, насекомыми мы быть не умеем. А почему?

- ...совершенно распущена. И она не умеет делать выводы из того, что наблюдает. В чем смысл бытия? Этель, тебя спрашивают!

- Смысл бытия всякого мыслителя является - познание и осознание мира во всех его... во всех его... интерпретациях!

- Что это за слово? Я спрашиваю, что это за слово такое поганое?! Нет, вы только послушайте, какими словами она пользуется! Где ты понахваталась такой мерзости?

Опять началось. Уже и в углу стою, все ему неймется. А еще мыслители, называется. Нужно, оно, спрашивается,  осознание это? Мир, по-моему, и без осознания живет прекрасно. Вон, землеройки живут себе и живут. Осознавай ты их, не осознавай...

Опять-таки, если вспомнить о половине моей души. Ходит где-то, или летает, или ползает - и ищи его, думай о нем! А, ведь, никто не знает для чего они, эти половины! Много предположений, конечно, было. А толку от этих предположений? Встретишь, сиганешь на встречу... и никому не известно, что дальше. У всех нормальных существ от этого дети рождаются. А у нас дети рождаются от союза с любым другим мыслителем, но не с половиной. А половины - на что? Вот еще думать об этом. Может, я и не встречу его никогда. Дед, вон, и не помнит что это такое. Кстати, что там дед говорит?

- ...именно поэтому я поднял этот вопрос на обсуждение. Не дело! Не дело! Мыслитель не должен отдавать предпочтение никому! Живых существ масса! Масса, повторяю! Нашей семье выпало счастье попасть во Время землероек! Для нас сейчас - Время землероек! А Время людей придет потом! Когда-нибудь.

Семья молчала. Они всегда молчат, когда дед говорит. А то углов здесь много, на всех хватит. Деду советчики не нужны, он сам себе и советчик и глашатай, и судья. Запретит мне на улицу выползать до полнолуния и все останутся довольны.

- Итак, я предлагаю: запретить Этель выходить на улицу до полнолуния!

Дед торжествующе посмотрел на семью, будто сказал что-то очень новое. Каждый раз он меня так наказывает. Ему и не важно, сколько там дней еще до полнолуния осталось, главное, думать не надо, чего бы такого важного меня лишить. Что для меня может быть важнее гуляний? Ничего... Нашли универсальный метод.

Отец понял, что от него что-то ждут, крякнул и выдавил из себя:

- Ну... это, конечно, верное решение...

- Это единственно верное решение! - отрезал дед.

Все. Забили меня, как мамонта, как говорит Шурик. Мамонтом я никогда не была, но ему верю. Шурик - это такой невзрослый человек, я с ним на той неделе познакомилась. Веселый парнишка. Он меня научил змея запускать.

- Можешь выйти из угла. И ползи к своей соседке.

Удеру  я отсюда. Вот сегодня же удеру. Вечером. Что уж, и на полночки нельзя? Главное, что бы дед не заметил. Спит он крепко, а остальные меня не выдадут.

И удрала. Соседка сделала вид, что не слышала моего ухода. Ха! Не слышала! Тут и слон проснется, не то что землеройка. Но я не специально.

Я лечу над полями, над спящим городом... Хорошо. Ни проблем нет, ни забот. Навстречу птица какая-то несется. Ненормальная. Испугали ее, что ли? Далеко еще. Я-то, конечно, отодвинусь, я не самолет, но ведь, и совесть иметь надо! Ба! Да она, видать, самоубийца - лоб в лоб, то есть, клюв в клюв летит! Дура! Первый раз таких вижу птиц дурных. Э, не, мне еще жить не надоело. Перед самым столкновением я камнем бросилась вниз, упала на землю и стала ящерицей. Птица, не отставая, повторила за мной все, как в зеркале. Мыслитель?! Обычные птицы не превращаются в ящериц! И чего ты за мной гонишься? Упал ты мне, как говорит Шурка. Ну, все, я разозлилась! Вот сейчас развернусь и по лбу тебе! Будешь знать! Мамочки... это же половина моей души... Вот так встреча... И мы врезались.

           

Я не умерла вовсе. Потому что стала душой. Целой. Вот, что странно, я уже почти и не помню, что так долго мыслителем была… и вообще все остальное забывается…

- ...а красавица-то какая! Девочка, девочка у вас. Не плач, маленькая, успокойся. А глазенки-то какие умные! Быть ей философом. Или актрисой. Впрочем, одно другому не мешает. Можно и философом и актрисой, правда, красавица? Чудно оно все-таки: такая маленькая, а вроде как уже - человек. И характер свой. Поздравляю тебя, крошка, с рождением. С приходом, так сказать, в этот мир...

                                         

            Я вижу впереди страшное время – время одиночек. Мы все меньше и меньше зависим друг от друга, и все менее терпимы к тем, кто рядом. Одиночество может быть приятным или болезненным, легким или тягостным, но это всегда – одиночество.

            Порой кажется, что оно дарит свободу: свободу от обязательств, свободу от ссор, от ошибок. Лишь спустя время я поняла, что одиночество – одиночеству рознь. Иногда мы выбираем его, как передышку от чужого влияния, чтобы вспомнить, кем в действительности являемся. Иногда – это осознанный уход от мира, чтобы заняться самореализацией (тут скорее уместен термин «отшельничество»).

            Случается, что одиночество – вынужденная привычка, когда человек и рад бы побыть в обществе, но по каким-то причинам лишен этого удовольствия.

            Иногда – это самодостаточность. Человеку не требуется никто другой, он может даже страдать от лишнего присутствия. Крайняя степень этого состояния - социофобия.

            Но большинство обрекает себя на одиночество из страха. Страха потерять того, кого любишь, или попасть к нему в зависимость. Нежелание считаться с другим человеком, с чужим мнением. Эгоизм.

            Мы страдаем от одиночества, боимся его, но вместе с тем – жаждем и провоцируем.

 

Герой нашего времени – это герой-одиночка, который вдруг теряет семью, или не имеет ее вовсе, или был коварно обманут другом, который «увел» любимую. И только в таком состоянии наш герой способен бороться за справедливость, попадать в иные измерения, знакомиться с красотками из супер-секретных служб… Свадьбами истории обычно оканчиваются, будто обретение второй половинки и автоматическое аннулирование одиночества – выводит героя из «базы данных» игроков.

Согласно современным законам жанров, Герой должен быть свободным, страдать от этой своей свободы и постоянно находиться в поиске. А мы, живые люди, почему-то стремимся подражать этому гипотетическому «герою», в тайне или открыто завидуем ему, и считаем его образ жизни – единственно интересным. Где бы ты был, герой, имея чуть меньший запас обаяния, легкое косоглазие и картавя на все известные согласные буквы? Каким бы ты был, герой, имея на руках двух малолетних сестренок и мать-инвалида, работая по ночам и отсыпаясь в промежутках между автобусными остановками?

 

ЗАПАСНАЯ ИГОЛКА

            Гостей я не ждала, но люди часто приходят без предупреждения или путают адреса, так что ничего нет удивительного в этом звонке в дверь. Да и в том, кто стоял за дверью – тоже ничего этакого необычного не просматривались: почтенный гражданин около пятидесяти с небольшим лет, одетый во что-то незапоминающееся. Без головного убора.

- Здравствуйте, Олег Семенович, - сказала я.

- Не удивлена?

- Пока нет, а там посмотрим.

- Войти можно?

- Пойдемте на кухню, я холодильник разбираю, заодно и поговорим…

            Этого человека можно было и в бассейн пригласить – никаких эмоций у него это бы не вызвало. Если он пришел по делу (а зачем бы он еще сюда пришел), то обстановка для него значение не имеет.

            Он сел на табурет, спиной к стене, а я вернулась к прерванному занятию.

- Только не говорите, что зашли по старой памяти на чай.

- Сашка погибла.

            Мы помолчали. Я достала бутылку водки, но бывший начальник помотал головой, и я поняла, что сообщение о смерти – не то, зачем он здесь.

- Пока мы подготовим замену – сама понимаешь, время пройдет. Мы уже нашли человечка, на которого дар перешел, но пока обучим…

- Вы же знаете, я давно этим не занимаюсь.

- Мы бы не обратились. Но это – особый случай. Сейчас брешь маленькая, едва ощутимая. Но она быстро растет. Слишком быстро. Подумай, сколько малышей погибнут от того, что им не хватит сил выбраться из утробы матери? Сколько людей не оправится от обычной простуды.

- Олег Семенович…

- Больше некому. Ты знаешь. 

- Это, конечно, приятно – чувствовать себя незаменимой, но иногда чрезвычайно напрягает. И потом, у меня просто не хватит сил!

- Мы уже подумали об этом – тебе выделят батарейку.

            Я впала в недоумение.

- Какую еще батарейку? Вы о чем? Никогда не слышала про такое…

- Ну, так раньше и не требовалось, - он поднялся с табурета, видимо решив, что все сказал.  - Вот что. У тебя два дня на раздумье. После этого и смысла не будет что-то делать. Решай.

            Он ушел не прощаясь, а я не встала его проводить. Такие у нас были отношения – сугубо деловые, деловее некуда.

            Размышления – такая форма деятельности, которую вполне можно совмещать с уборкой. Но когда я поймала себя на том, что убираю в холодильник полотенца – поняла, что не всякие мысли уборке полезны.

            Я переоделась и вышла на улицу. Люблю лето. Такое вот, не жаркое, но и не дождливое – промежуточное лето, чтобы глаза радовались зелени вокруг, чтобы душа пела, а телу было свободно и весело.

Только сейчас ни телу ни душе окружающая беззаботность не помогла: я шла, не замечая ничего вокруг, и мыслей-то в голове не было, но и места не хватало ни на что иное. Как вот так случается?

Герои поневоле – герои ли? Когда выбора нет, или кто-то другой за тебя решил, а тебе дается время лишь на то, чтобы оправдать это решение своим неизбежным согласием – высока ли цена такому героизму?

- Э…э, здрасте, - раздалось сбоку.

            Я остановилась.

            Паренек лет двадцати. Черноволосый, тощий и высокий, как лыжа, но излучающий невероятный оптимизм, на какой лыжа не способна.

- Я шел за вами, не удобно было окликивать, вы так задумались. А потом я решил, что уже пора.

- Да? И почему ты так решил?

- Ну… вы от этих мыслей веселее не делаетесь, а значит, на фиг они нужны?

            Потрясающая логика.

- Ты кто? – спросила я это создание природы, (явно чужеродной, поскольку наша уже вряд ли могла породить такое жизнерадостное существо).

- Я – батарейка, - гордо заявил он.

            Так вот ты, какая… подумалось мне, а вслух я сказала:

- Очень приятно. А имя у тебя есть, батарейка?

- Денис.

- И как, предполагается, я должна тебя использовать?

            Паренек весело пожал плечами, улыбка не слетала с его лица, словно была неотъемлемой его частью. А, может, так и есть.

- Могу шутки шутить, могу заботиться очень тщательно, могу ужины готовить, и всякое еще, что потребуется. Но это все не важно, важно, чтобы я был рядом. У меня энергии – вагон. Даже – два вагона. Один в вашем полном распоряжении! Нет, пожалуй, даже оба – для хорошего дела не жалко!

            Говорил он это искренне, словно действительно мерил свои силы вагонами. Бывают такие люди, которым веришь, даже когда говорят они глупости.

- Что ж, тогда пошли.

- С удовольствием. А куда?

- В детский сад. Заберем мою дочку.

Парень удивился.

- Я думал, когда у женщины появляется ребенок, то дар передается кому-то другому?

- Обычно, так и есть. Но в моем случае – почему-то все не так. Вообще, со мной у Конторы – сплошные сложности.

- Например? Если не секрет.

- Например, обычно дар проявляется у совершеннолетнего человека, ко мне же он пришел в пятнадцать лет. Задору у меня было много, а ума – мало.

- И вы в пятнадцать лет стали нырять в бреши?…

- Да. Тогда со мной в паре был Максим, сейчас он программист.

- Это Максим Эдуардович?

- Да. Он. После аварии его дар перешел к Сашке, а я ушла в запас.

- Сашка на прошлой неделе погибла.

            Я кивнула.

- Да, поэтому меня и вытащили из резерва. Пока нового защитника не воспитают. Семенович сказал, вы уже нашли, к кому дар перешел?

- Да, нашли. Это-то быстро…

            Ксюшку мы забрали, дочка сияла: Денис пришелся ей по душе, а уж парень, казалось, всю жизнь мечтал пообщаться с четырехлетней девчушкой. Прекрасно. По крайней мере будет, кому о ней позаботиться, если что…

            Мы отвели Ксению к соседям (они часто выручали меня, когда нужно было посидеть с ребенком), а потом отправились в контору. Зачем откладывать неизбежное?

            Давно я здесь не была. Я совсем не скучала по этому месту, но когда оказалась среди привычных стен, почему-то заклокотало в груди, как от приятного воспоминания.

            За моим столом сидела незнакомая женщина. Когда мы вошли, она подняла голову и кивнула. Денис поздоровался и сказал мне:

- Это наш преподаватель по психологии. Юлия Сергеевна.

            Интересно, с каких это пор здесь преподается психология? Впрочем, наука не бесполезная.

Не успела я заверить, что мне чрезвычайно приятно, как психологиня воскликнула:

- Откуда такая срочность? Один мир паразитирует на другом, тоже мне невидаль. Можно было бы подождать. Скоро и замену подготовят!

            Наверное, ей не хотелось освобождать мое место. Это я понимаю.

- Паразиты бывают разные, - сказала я. – Иной способен погубить своего хозяина в считанные дни.

            Она отмахнулась от моих слов, как от назойливой мухи.

- Вы, конечно, красиво говорите, и все такое. Но вас здесь давно не было, а я, пока тут работаю, многое поняла. Во-первых, мы ничего не знаем об этих мирах, так называемых паразитах. Может, для них просто выхода нет другого, как чуть-чуть подпитаться за наш счет…

- Чуть-чуть?! – возмутился Денис. – Скоро я останусь последним оптимистом в городе! А там – и вообще на планете.

- Промолчи, стажер.

            Училка поднялась из-за стола, потом, скрестив на груди руки, стала расхаживать по комнате и глаголить (другого слова и не подберу):

- Сколько можно решать все крайними мерами? Пора разобраться, пора испробовать другие варианты, предлагать другие версии…

            Она взяла в руки картонную коробку, собираясь продолжить лекцию.

- Простите, что прерываю вас, - сказала я. - Денис, сосредоточься, настройся на меня. Как только я все закончу – сразу меня выдергивай, - я обратилась к Юлии-как-ее-там. - Мне нужно сделать работу, а потом, на недельке, договорим. У меня ребенок дома, я не хотела бы задерживаться.

            Меня не слышали.

- Я знаю, что нужно делать, - заявила психолог.

Меня испугала ее уверенность. Это было то убеждение, которое отвергает любые другие возможности, и если ты ошибешься – это будет фатальная ошибка, потому что о запасном варианте ты не позаботился.

- Надо их просто накормить. Научить питаться едой. 

- Почему это должно сработать?

- Обязательно, обязательно сработает! Вот что, мы пойдем вместе, и я все устрою. Надо дать им шанс исправиться. Сразу перекрыть канал – так они могут погибнуть или присосутся к кому-нибудь другому, а там может не оказаться никого с твоим даром!

            Я помотала головой.

- Это не первая брешь, которую я закрываю. Не надо, не вмешивайтесь. Мне трудно проводить ритуал, если рядом кто-то посторонний. И я не смогу вас вытащить, в случае чего…

- Я готов, - сказал Денис.

- Хорошо. На счет три. Раз. Два. Три…

            Мне и в голову не пришло, что училка начнет своевольничать. Никто пока не пытался оспаривать мои решения, и уж тем более – не подчиняться без предупреждения. Я уже не могла остановить процесс просачивания – окружающая действительность стала прозрачной и брешь утягивала меня в другое пространство, но вместе со мной тянулась и упрямая женщина, держа в руках коробку с пирожными (теперь мне было видно содержание). В таком состоянии нет возможности как-то воздействовать на происходящее. Только лихорадочные мысли в моей голове пытались просчитать возможные ситуации, но что можно сказать о мире который никто ни разу не видел?

            Мы медленно проявлялись. К моему удивлению, вместо мало обитаемого пространства, на которое я рассчитывала, мы очутились в каком-то классе, битком набитом народом. Ну, конечно, Юлия Сергеевна постаралась: ее желание пересилило мой опыт. Она даже не поинтересовалась, насколько это опасно. Благими намерениями…

            Только лишь мы возникли, как поняли, что все смотрят на нас (еще бы!). Училка немедленно открыла коробку и прогорланила:

- Угощайтесь! Пожалуйста, кушайте, это очень вкусно! Разбирайте!

Секунду никто не шевелился.

            И в этот момент я поняла об этом мире все. Здешние жители ОСОЗНАННО выбрали этот путь. Чем бороться за пропитание, возиться с простой животной пищей – уж куда приятнее питаться чистой энергией. И они были не первыми, кто пришел к такому решению, уж мне ли это не знать.

- Бежим! – крикнула я.

            Нас разделяло несколько человек (они были похожи на людей, только зубы у них были острые и узкие, похожие на рыбьи; вообще, зачем им зубы?). Фактор неожиданности был в нашу пользу, но училка не собиралась убегать, она бросила на меня гневный взгляд – я мешала осуществляться ее теории. Еще пара секунд, и жадные руки потянуться к ней, дотрагиваясь лишь кончиками пальцев, но через эти кончики они будут утягивать ее силы, и Юлия, бедная Юлия, вдруг почувствует себя ужасно уставшей, и ей захочется прилечь, отдохнуть, а потом она впадет в сон, из которого уже никогда не сможет выбраться…

Но обо всем этом я размышляла на бегу.

Я неслась по коридору, слыша за собой приближающийся топот, и понимая, что не смогу найти время для ритуальных слов. Просто не успею.

            Мельком я взглянула в окно и поняла, что нахожусь в высотном здании, этаж не ниже пятнадцатого. Решение созрело внезапно и неотвратимо. На бегу я подпрыгнула, сгруппировалась и вынырнула в окно, разбив его и с запозданием сообразив, что стекло могло быть и сверхпрочное. Обошлось.

            Я падала вниз, шепча привычные заклинания, смысл которых – соединить две половинки разорванного мира и навсегда закрыть к нему доступ этого мирка-паразита.

            Мои слова – это нити, которыми я штопаю брешь. Я защищаю свой мир, как могу. Запасная иголка. В отсутствии рабочей.

            Удара я не почувствовала. Меня успели выхватить до того, как я упала на чужую землю.

            Я поняла, что лежу на чьих-то коленях. Открыла глаза.

- А… батарейка. Привет.

- Я думал, вы раньше очнетесь. Что, совсем плохо было?

- Веселого мало.

- А расскажите?!

            Это ж надо – взрослый парень уже, а любопытство в глазах, как у подростка.

- Много будешь знать – скучно будет жить.

- Мне? Скучно? Это невозможно! – заверил он.

            Оптимист. Батарейка для уставшего человека.

                                                                                                                     

             

 

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

            Однажды я обнаружила, что сны можно видеть и не засыпая. С первого взгляда, трудно понять практическую пользу этого открытия. Но в детстве (да и в юности) редко задумываешься о смысле того, что тебе интересно. Поэтому первоначальные мои побуждения «сновидеть» не преследовали какую-то конкретную цель, что называется, сам процесс нравился.

 

            Чтобы упасть в сновидение наяву – нужно вызвать у себя определенное состояние, некий транс. Для этого совсем не требуются наркотики, алкоголь и прочие посторонние средства. Просто немного тренировки и желание достичь результата. Это состояние сродни умению находить объемные картинки в плоских бессмысленных (на обычный взгляд) узорах. Что-то вроде фокусирования сознания.

            Кроме того, в этот момент необходимо «смириться с положением вещей». То есть на всех уровнях, абсолютно, принять вещи такими, какие они есть, ни о чем не волноваться, не сожалеть, не пытаться предполагать иное развитие (худшее, лучшее – не важно) событий.

            В таком «особом» состоянии легко не только вызывать грезы, но и «нащупывать» будущее.У меня это обычно не вызывает интереса, да и практической пользы никакой. Например, летящая навстречу машина, вдруг ни с того ни с сего вызывает приступ острой грусти, но пойди разбери, что это за грусть: то ли разобьются они скоро, то ли просто поссорятся. Конечно, если задержаться в этом состоянии подольше и, вместо того, чтобы ловить образы, - всерьез заняться предугадыванием реальности,- глядишь, рано или поздно толк бы и вышел. (Но к чему мне это? Тоска. Мне и карт достаточно для этих целей, если кто попросит. Себе-то я никогда не гадаю. По многим причинам.)

            Чтобы пришло само «сновидение» необходимо преодолеть поочередно несколько этапов: мечты, фантазии и грезы. Разница между ними есть, хотя иногда мы и пользуемся этими словами, как синонимами. Дневное «сновидение» распознать легко: события, происходящие в нем, не подвластны вашей воле и редко касаются вас непосредственно. Их легче запомнить, чем ночные, но уровней мироощущения в них гораздо меньше. Не знаю с чем это связано.

            Особенно хорошо практиковать дневное сновИдение в дороге, (конечно, когда за рулем не вы сами). Например, путешествуя в автобусе в другой город. Пейзажи за окном служат великолепным, почти гипнотическим фоном и лучше не закрывать глаза, чтобы в самом деле не уснуть.

 

 

ХВАЛА ОГОРОДУ

            Этот пришел с Огорода под вечер. Начал извиняться и говорить что-то про упавший вертолет, сгоревшую одежду¼ Они всегда разное выдумывают, но у нас так: коль ты без одежи – значит, с Огорода. Огород одежу родить не умеет, ни к чему ему это.

            Ну, приодели мы пришлеца, чтобы перед девками не срамить, за стол посадили на почет-место, а сами, так, невзначай, приглядываем:  огородные, они, ничего путем не умеют, еще глаз себе ложкой выткнет, случалось такое.

            Но этот присмотрелся и аккуратно так повторять начал. Приохотился. А голодный, видать. Они, огородные, с голоду часто мрут, потому, как есть их никто не учил и про пищу не объяснял. Тут тоже в крайность впасть можно, но мы-то следим, чтобы не объелся. Ложки положили (и он поклал, как все), поклонились столу, печи и в ту сторону, где Огород.

            Милаша – посуду мыть, и огородного этого с собой позвала, показала, что да как, гляжу, смеются уже, о чем-то своем говорят. Девка расцвела, сияет, и то – парень ладный, потрудился над ним Огород. Вот, что странно: откуда огородные знают разное? Он ходить-то толком не умеет, а про смысл жизни там, или про милосердие говорит – заслушаешься. Михей, мыслитель наш местный, заверяет, что Огород разные человеческие памяти в себе выращивает, а потом, значит, вокруг этой памяти, самих человеков делает. Кто его знает. Может, и прав Михей.

            Из наших кое-кто пытался у Огорода животину выпрашивать: сходят, помолятся на ночь. Иногда получали, что просили. Только бестолковое оно все, выпрошенное, через день – два глядишь: раскислась твоя корова. Все раскисается. И пришлецы эти, тоже, бывает. Я так думаю: что Огород без огонька создает, по просьбе, али от скуки – то долго не живет. Не за чем ему долго жить, оно абы как сделано.

            И Михей со мной согласен. Иначе, говорит, отчего, когда картошку сажаешь – у одних камни, у других – арбузы, а у Милаши - фрукты невиданные; и много, и вкусные, и хранятся долго не киснут, не портятся. Это все от того же: не важно что ты сажаешь, важно – как. Милаша все с любовью делает, и оно к ней так же. А если ты – дрянь-человек, жуй камни. Картошки много, жаль есть ее нельзя – только сажать. С одного края Огорода ее выкапываешь, в другой - кидаешь. Тогда уж жди урожая тыквы или помидор или репы. Или камней.

            Михей, он у нас вообще умный. Хоть иногда – дурак дураком. Как-то отправился конец Огорода выискивать. Говорит: "Огород – значит, "огорожено", значит, где-то ему край есть. " Балбес. Месяц где-то пропадал, тощий вернулся, но козу привел. Жена его сперва ругать, а потом глядит – коза не киснет, на славу выпрошена. Видать, сильно Михея прижало, коли такую животину ему задарили. А про конец Огорода он больше и не заикался.

            Огородный, смотрю, прижился. За Милашкой – как собачонка бегает, все у нее из рук забирает, делает, учится. Она ему и имя дала. Если через неделю не закиснет, оставим. Пущай живет.

            Некоторые по деревне огородных гоняют, кричат, мол, скоро проходу от вас не будет! Уже и не отличить, кто бабой рожден, а кто Огородом! А я так полагаю, если ты хорошо сделан и не раскисаешься через неделю – живи. И детишки от них ладные получаются.

            Все мы, по большому счету, дети Огорода, как говорит Михей. С Него едим, с Ним живем, в Нем хороним. Кабы не Огород, вымерли б давно, мало людей осталось. А так ничего, живем.

Хвала Огороду.

                                                                                             

 

 

            Дремотные вихри плавали по комнате, зазывая с собой, я проваливалась в бесконечные сны, уставая от них, но не в силах избавиться.

            Я иду по знакомой улице, не слишком тороплюсь, но и не гуляю, так, вероятно, направляюсь в гости. Конечно, в гости, это же как раз район Инессы! Навстречу мне идет старый друг. Мы здороваемся, я рада его видеть, он меня, похоже, так же. Мы болтаем о пустяках, но голос друга становится все напряженнее, мне не понятно отчего, но он говорит вдруг:

- Это действительно ты?

- Конечно! Почему ты спрашиваешь?

- Потому что ты в летнем платье, а сейчас зима.

 Я смотрю на себя, оглядываюсь... Мне не холодно! Я - не человек? Кто - я? Зачем я?..

И просыпаюсь в холодном поту. В доме напротив горит одно окно. Кто-то не может уснуть, или работает по ночам, или учится? На дороге разворачивается машина и скользит фарами по моей комнате... Тут же оживают вещи.

Я вижу летучую мышь, неестественно огромную, прикорнувшую у книжной полки; вижу неясные очертания одинокого человека, который заглядывает ко мне с балкона, беззвучно воруя хорошие сны. Еще десяток тех, других, кому не положено находиться среди людей, становится страшно. И страшно даже не оттого, что они все есть, а оттого, что вот они живут здесь, прикидываясь днем обычными вещами, а сами наблюдают, и думают, и, может быть, делают какие-то свои выводы...

             За зеркалом существует некое отражение. Оно живет там давно, с первых дней рождения самого зеркала, беседует изредка с другими отражениями, из других плоскостей, но они все такие одинаковые и неинтересные... Старое отражение устало от чужих впечатлений. Толкаясь и протискиваясь, оно пролезло к самой грани, миг - и вытекло из зеркала. Потом отражение медленно подползло к кровати и схватило меня за нос.

- А!

- Ну ты и кричишь! - сказал муж. - Кошмарики снились? Поднимайся, я уже и завтрак разогрел.

            Я медленно приходила в себя. За окном стояло утро, на кухне шумел чайник.

- Я не слышала будильника...

- Какой будильник, суббота же!

- А...

- Пойдем в лес, сегодня погода замечательная...

            Летучая мышь прикидывалась кожаной сумкой. Одинокого человека я вообще не увидела. Зеркало висело, где ему и положено, и крепко хранило в себе отражения минувших лет.

 

 

                                  

ДЕНЬ В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА

            Незнакомый господин в бейсболке и модных шортах открыл дверь маленького деревенского магазинчика и остановился на пороге. Сразу стало ясно, что господин недоволен увиденным: он хмуро пошарил взглядом по полкам с товарами, по расставленным вдоль стены корзинам с сушеными грибами и ягодами (здесь же были и лесные орехи, и соленый папоротник). Наконец, среди всего прочего, он обнаружил продавца, и тогда только сделал шаг вперед. Дверь за ним захлопнулась.

- Пиво есть? – с сомнением спросил господин, глядя на стеллаж с шампунями.

- Закончилось, - с готовностью ответил продавец. – Новое сварят в конце недели. Могу предложить квас трех сортов: грибной, хлебный и на фруктовой закваске.

- Фруктовый? Это – как?

            Продавец чуть наклонился вперед и понизив голос, (будто их мог здесь кто-то подслушать, а это был секрет), сообщил:

- На банановых шкурках. Очень рекомендую.

            Клиент недоверчиво взглянул на продавца – не шутит ли? Но тот и не думал шутить. В его честных глазах, где-то в глубине, сидела добродушная улыбка, но, пожалуй, она давно стала частью организма и ее можно было не принимать в расчет.

- А где здесь поблизости еще магазины?

- Ближайший – семь километров по трассе. Но и там сейчас нет пива.

            Господин задумался. На улице стояла жара, возвращаться туда не хотелось, а здесь, в магазинчике, было прохладно, пахло лесом и чем-то уютным, и продавец располагал к себе – не навязывал товар и не делал вид, что покупатель отвлекает его от какой-то важной работы (мужичок шелушил фасоль и складывал ее в небольшие холщевые мешочки – по стакану на каждый).

- Пожалуй… хлебного. Кваса. А он холодный?

- Конечно, - заверил хозяин, поднимаясь с места.

- А у вас здесь не слишком бойко, - сказал господин, принимая большую стеклянную кружку с квасом, (а не пластиковый стаканчик, как в супермаркете, впрочем, в супермаркетах не продают хлебный квас).

- День, - ответил тот. – Все спят.

- Спят? Как это? А работать когда же?

- Вечером, ночью. Когда жара спадет.

- И, что, вот так вся деревня и спит?

- Ну… не вся. Я вот, не сплю.

            Господин огромными глотками опустошил кружку, показал налить еще, и теперь с довольным уже видом, поинтересовался:

- Забавно получается. Если все спят, для кого ж вы-то работаете?

- Всегда найдется, - добродушно сказал хозяин лавки и протянул клиенту вторую кружку кваса.

            Следовало упомянуть, что у господина на плече висел фотоаппарат, при чем видно было сразу – непростой. Серьезный. В кожаном чехле. Господин заботливо поправил ремешок, и это навело его на новые мысли. Он спросил:

- А что, в этом году лазоревых бабочек уже видели?

            Продавец бросил быстрый взгляд на клиента и, продолжая работу, сообщил:

- Ждем со дня на день. Надеюсь, вы всего лишь фотограф? Вы знаете, их ловля запрещена.

- Да - да, конечно. Я вообще не уверен, что они существуют. Какой-то странный вид и, по слухам, они живут всего пару дней?

            Продавец кивнул, подтверждая эти слухи.

            Господин открыл было рот для следующего вопроса, но в этот момент дверь распахнулась, и в магазинчик вошли три странные особы, на вид – женщины. Все они были одеты в рванье (именно так, не просто в старые вещи – в очень драные вещи, по которым даже трудно было понять – платья это, или что другое), и невероятно лохматы, словно кто-то специально делал сложный начес на их головах и вплетал туда листики и кусочки древесной коры.

            Каждая держала в руках по самодельной плетеной корзине. Корзины были до верху набиты дарами леса: в одной - кедровые орехи, во второй - вперемешку разные ягоды, в третьей – грибное ассорти.

            Господин в бейсболке как-то резво отскочил в сторону, почти вжавшись в стеллаж с шампунями. Складывалось впечатление, что он страдает редким видом фобии – боязни прикосновения к дырявой одежде.

- Бу-бу-ти кута Буля? - пошептались между собой странные особы, игнорируя господина. Потом одна выставила палец с кривым ногтем и указала на малиновую газировку.

- Бу.

- Эта? – уточнил продавец.

- Бу, - подтвердила она.

            Продавец подал газировку, потом отошел к холодильнику и достал из него «фанту».

- Подарок. Заходите почаще.

            Странные особы вышли, оставив корзины на прилавке (видимо таким образом оплатив покупку), а господин, проводив их взглядом, поинтересовался:

- Что за страшилища такие?

- Кикиморы, - тепло улыбнулся продавец.

- Это-то понятно… местные, что ли?

- Можно и так сказать.

- Н-да… а вот у нас в городе их, например, в магазин не пустят. Как можно в таком виде на людях появляться?

- Так они в город и не пойдут. Далековато им до города. А насчет людей – это вы зря, они как раз время выбирают самое безлюдное. Ночью, тут гораздо больше прохожих, а сейчас, я думаю, мы с вами единственные кто их видел.

            Господин недовольно пожевал губами, но не нашел, что возразить, и поэтому просто спросил:

- А, что, гостиница у вас тут есть? Или постоялый двор, или еще что?..

            Снова завязалась беседа, в этот раз на предмет стоимости номера на ночь, и о том,  где лучше остановиться, поскольку варианты имелись и варианты неплохие. Это был, конечно, выбор не между отелем и пансионатом, а всего лишь обсуждение двух теток, что сдавали комнаты: одной, «той, что у рынка живет», и второй «у которой сын женился», но там, где есть выбор, обязательно найдется место сомнениям.

            Ночи здесь славные. Такие теплые, чудесные ночи. Ветерок редко-редко пролетит, будто и не ветер это, а кто-то тронул вас за плечо – нежно, трепетно, и уже нет его, снова тих и покоен воздух. Где-то журчит речка, лес живет своей неторопливой полуночной жизнью.

            В самой глуши, куда не ведут тропинки, горел костер. Над костром висел огромный котел, в котором что-то кипело, булькало и выплескивалось, а вокруг сидели кикиморы и негромко переговаривались на своем странном языке. Одна из них держала в руках бутылку с газировкой. Кикимора с трудом отвинтила крышку и вылила содержимое бутылок в котел. Некоторое время ничего не происходило.

            Но вдруг жидкость в котле запенилась, забурлила, пузыри стали отрываться от пены и взлетать в воздух и взрывались на лету множеством цветных брызг. Кикиморы заворожено замерли. Вот, один из пузырей замедлил свой полет, сделался плотнее и почти потерял свою прозрачность… взорвался! А на его месте оказалась крохотная, светящаяся в темноте, лазоревая бабочка. И следующий пузырь взорвался - побольше - и в нем бабочка, и еще, и еще! Теперь десятки, сотни чудесных созданий кружили в воздухе!

            И вместе с ними танцевали в нелепом ритуальном танце угловатые кикиморы.

            А бабочки разлетались по лесу, даря всем, кто их видит, по крупинке радости и доброты от тех, кто их создал. На два дня в них жизни, но эти два дня и лес, и села, что находятся поблизости, окажутся свидетелями торжества порхающего великолепия, которому невозможно не улыбнуться. На два дня забудутся печали и тревоги, не останется места разочарованию и усталости.

            Бывает день посреди лета, когда такое возможно.

 

 

            Иногда сновидения слегка искажают знакомые имена и понятия. Ты понимаешь, что что-то не так, но не можешь уловить, в чем именно кроется неточность, хотя чувствуешь ее. Так рождаются имена Алюта и Паолина, так появляются «актеры» (они умеют менять лица и строение тела, прикидываясь какими-то реальными людьми), так выплывает из подсознания и пещерных страхов загадочная Мерекайя.

ОЧАРОВАНИЕ ПРИЛИВА

- Внимание! Внимание! Идет прилив! Готовность – двадцать минут! Повторяю! Идет прилив! Идет прилив!

            Радио несколько раз проорало знакомый текст.

            Из комнаты тут же раздался крик:

- Иди, поставь ловушки, и побыстрее!

            Алюта послушно отложила вязание, накинула кофточку и вышла из дома. Ловушки давно стояли, их и снимать-то не требовалось, но девушка привыкла ни в чем не возражать тете, и подумала, что лучше лишний раз проверить целы ли эти ловушки и не осталась ли в них тина с прошлого раза, чем потом выслушивать нотации о собственной лени.

            На улице привычно хлопали двери. Люди убирали с улицы табуреты и коврики, какая-то женщина торопливо снимала белье, вывешенное на просушку.

            Когда Алюта добралась до последней ловушки – никого уже не было поблизости. Она поняла, что не рассчитала время и домой теперь придется возвращаться быстрым шагом.

            Но тут ее внимание привлек парень, идущий навстречу и насвистывающий себе под нос веселый мотивчик. Казалось, он ничуть не спешил, гулял сам себе по городу.

- Эй! Вам что, жить надоело? Бегите домой немедленно!

- Интересно встречают у вас гостей, - усмехнулся парень. – А я-то подумал, что весь город просто вымер.

- У вас нет времени шутить! Вы что, не слышали предупреждение о приливе?

- Что-то орало на площади. Я не совсем понял.

- Ох, некогда рассуждать! Бежим со мной!

            Она схватила парня за руку и потянула за собой. Девушка заскочила в дом, приложила палец к губам призывая молчать, и стала плотно запирать дверь.

- Что? Пришла? Все поставила? – донеслось из дальней комнаты.

- Да, тетушка, все.

- Проверь окна еще раз.

- Конечно. Не волнуйтесь.

            Алюта кивнула молодому человеку следовать за ней.

            Они прошли в маленькую комнатку, больше напоминающую кладовку с окошком. Здесь стояла узкая деревянная кровать, шкафчик с зеркалом (таким старым, что оно почти не отражало – с тем же успехом можно смотреться в чайник); подоконник, который служил столом, и табурет возле этого подоконника.

            Парень мельком оглядел комнатку, но вдруг замер, прислушиваясь.

- Что это за шум? – напряженно спросил он.

- Вода. Смотри в окно.

            Весь городок затапливался океаном. За окнами плавали рыбы и куски разноцветных водорослей.

- Ясно… И что, много будет воды?

- Обычно в два человеческих роста, а иногда может затопить и по самую крышу. Приезжим всегда памятки раздаются, чтобы прилив их, вас, врасплох не застал. Неосмотрительно с вашей стороны ее не прочитать.

            Путешественник ничуть не устыдился своей оплошности.

- И долго это будет продолжаться? – спросил он, не отрывая восхищенного взгляда от окна.

- Два с половиной часа. Потом вода спадет и можно будет пособирать рыбу из ловушек.

- Вот почему дома такие странные, я все шел и удивлялся: не окна, а иллюминаторы. 

- Я сейчас принесу чай и рыбный пирог. Только не шуми, чтобы тетя не догадалась, что у нас кто-то есть.

- Ты живешь с тетей?

- Ну… да. Она кажется ворчливой, но на самом деле очень добрая, просто боится меня разбаловать. Ей все кажется, что я еще маленькая.

            Девушка убежала.

            Что может быть приятнее для путешественника, чем уютный дом, где тебе рады, (или просто приветливы), и где можно рассчитывать на чашку горячего чая и кусок пирога. Молодой человек стоял у окна, скрестив на груди руки, смотрел на плавающих за стеклом рыбешек и водоросли, и маленьких кальмаров непривычно разноцветных и похожих на ожившие сказочные цветы. В комнате стало сумрачно – вода пропускала меньше света, но сам океан светился: лучи пронизывали его, словно легкое облако, и это было красиво и необычно.

            Потом они пили чай, и Алюта рассказывала, где какая рыба, и какой характер у морских коньков, и о дельфине, который иногда приплывает в город и любит заглядывать в окна; а молодой путешественник рассказывал о других странах, о тех, где вовсе нет морей, и где воду добывают глубоко под землей, а рыба – дорожайший из деликатесов.

            Они так увлеклись беседой, что не заметили, как пролетело время.

- Иди, проверь ловушки! – крикнул голос из комнат.

            Девушка мельком взглянула в окно, кивнула, наверное самой себе, достала корзину с полки и пошла к двери.

- Вы побудьте здесь еще с полчасика, пока вода совсем не уйдет.

- Вот еще! Я с тобой пойду. Мне интересно.

- Ноги замочите.

- Ерунда. Не гвоздь – не заржавею. Давай корзину, показывай, что делать.

            Девушка не скрывала своей радости. Это было приятно – удивлять человека привычными для себя вещами.

            Они доставали из ловушек рыбу и перекладывали ее в корзину. Иногда попадались красивые раковины, из которых можно будет вырезать гребни и пуговицы, а самые большие можно продать мастерам, и те изготовят из них шкатулки.

            Молодой человек помог Алюте донести корзину до дома.

            У двери они остановились.

- Спасибо, - сказала девушка.

- Не за что. Мне было очень интересно.

- Вы уже уходите?

- Пора.

            Алюта смущенно посмотрела под ноги.

- А… может быть… если вам не сложно, вы пришлете какую-нибудь открытку из другого города. Ну, из того, где все иначе.

- Непременно. Я буду высылать открытки из каждого города, в котором побываю. Как будто мы путешествуем вместе.

            Алюта вздохнула радостно и подумала, что теперь каждый прилив она будет воспринимать, как маленькое чудо, потому что, оказывается, для кого-то – это так и есть.

 

 

            Было бы странно, если бы все понимали то, о чем я говорю. А кто-то, даже понимая, не сочтет мои слова важными, и темы, которых я касаюсь – для них не интересны. Что может быть бесполезнее, скажут они, чем рассуждать о снах. Ладно бы еще с практическим применением…

Верно, к сонникам мои заметки не имеют никакого отношения. Для меня ночные истории – скорее уроки и возможности, какие реальность пока не в силах мне дать. Например, Возможность изменить свою точку зрения или оказаться на месте своего соперника. Это  учит более лояльно относиться к чужому мнению и к тем, кто с тобой не согласен. В самом деле, как можно осуждать того, на чьем месте ты можешь оказаться через несколько часов без всякого предупреждения?

            Или Возможность узнать о себе что-то новое и, проснувшись, поразмышлять – стоит ли мириться с тем, или пора браться за «самоискоренение»?

 

 

 

 

ГНЕЗДО

            Лишь только я переступила порог своего дома, как мне навстречу из кухни вышел незнакомый кадр, (кадр не в смысле из кино, а человек, разумеется). Я, конечно, привыкла к посещению различных официальных и не вполне официальных лиц в самое разное время суток, но чтобы уж так навязчиво – это слишком.

- Ну? – спросила я, потому что кадр безмолвствовал.

- Извините, что вот так, без приглашения…

- Если бы вы все приглашения дожидались, то я жила бы куда спокойней.

- У нас проблема.

- Догадываюсь.

            Кадр был одет в строгий костюм, (они всегда почему-то одеты в костюмы), и больше о нем ничего нельзя было сказать. Наверное, существует специальный конвейер по выпуску таких вот экземпляров.

            Когда я прошла в гостиную, кадр последовал за мной.

- За городом появилось гнездо, - сказал он почти трагично. 

- Да, событие из ряда вон выходящее! – съязвила я.

- Это чужеродный, незнакомый объект. В диаметре гнездо – восемь с половиной метров. Его свило огромное, по нашим меркам, существо. Условно принято называть его Орлом. Мы не понимаем, зачем здесь это существо, каковы его цели и намерения. Кроме того, те, кто отправились выяснить это – не вернулись.

- И много не вернулось?

- Четверо. Все хорошо обученные, подготовленные спецназовцы.

            Он вздохнул, что слабо сочеталось с его официальностью и внешней беспристрастностью.

- Ловко! Но я-то – не спецназовец. Я всего навсего – переводчица! Меня слопают однозначно, и крякнуть не успею.

- Мы готовы пожертвовать вами, хотя, сознаем, что подобных специалистов в мире можно пересчитать по пальцам.

- Вот это наглость! Они, видите ли, готовы мной пожертвовать! Просто супер! Слезь с моего стула, тебе разрешения не давали присаживаться!

- Почему вы говорите со мной таким тоном? – удивился он. Не возмутился, а именно удивился, наверное, действительно не понимал, с чего это мне гневаться.

- Потому что иного ты не заслуживаешь.

- Хочу напомнить, что вы – достояние страны, вы не принадлежите самой себе.

- Да? Это тебе кто такое сказал?

- Не надо хамить.

- Так не надо наглеть!

- Есть опасения, что термоядерный взрыв в том районе особых успехов не принесет, - выдал он последний аргумент.

Вот и поговорили. Душевно. Договорились до термоядерных взрывов.

           

Меня высадили из вертолета, предоставив самостоятельно добираться до гнезда. Делать нечего – отправилась. Через два часа была на месте.

            Ну, что сказать? Если бы я тут случайно прогуливалась, то, скорее всего, увидев это сооружение – уже неслась бы обратно на всех парах. А так - только сглотнула.

            Гнездо было свито из толстых веток и небольших деревцев. Оно действительно оказалось ненормальных размеров, но ни гигантских яиц, ни так называемого Орла, я тут не обнаружила. Во мне все замерло, когда я увидела четыре головы, торчащие из борта гнезда, но приглядевшись, я поняла, что головы вполне живые: спецназовцев просто вплели между ветками, или воткнули, но судя по всему, вполне аккуратно.

            Кроме того, рядом с этими головами лежало множество разной снеди: и сырая рыба, и разнообразная зелень, и цветы, и даже тушки животных. Складывалось впечатление, что пленников пытаются заботливо подкормить.

            В это время послышалось уханье гигантских крыльев и порыв ветра снес меня на дно гнезда. Когда я поднялась на ноги, на краю гнезда сидела «птичка» – в два человеческих роста, с клювом, напоминающим вовсе не орлиный, а, скорее утиный. Хвост хозяина гнезда скрывался где-то внизу, и судя по всему тоже не жаловался на размеры.

            Нападать Орел не собирался, но я не радовалась преждевременно. Так мы молчали минуты две. Я подумала, может, этот птиц меня не заметил, но тут он подозрительно взглянул на меня и без особой надежды в голосе произнес:

- Только драться не надо, а?

- Хорошо, не буду, - пообещала я.

- Какое счастье, - обрадовался Орел, - наконец-то нашелся кто-то посообразительнее! Знаете, они же все драчунов высылали: я хотел просто спросить дорогу, а они - щипаются, - он показал крыло – из него торчало несколько увесистых гарпунов.

В целом, повод обидеться был.

- Как я вас понимаю! – воскликнула я. – А вот позвольте вопрос: вам так летать удобно? С этой ерундой в крыле?

- Зудит, - пожаловался он.

- Вытащить?

- Ах будьте так добры, если вас не затруднит…

            Вежливость Орла покорила мое сердце. Я подошла поближе и принялась вытаскивать гарпуны. Между нами, стоило бы подключить к этому занятию кого-нибудь из спецназовцев, но это же сначала их освобождать. К тому же, судя по их лицам, они совершенно не понимали нашего чириканья и сильно не одобряли происходящего.

- В любом нормальном цивилизованном мире, - причитал Орел, - сначала высылают парламентеров. Я ждал, сколько мог. Но это же невозможно! Даже не поздоровались.

- Расскажите поподробнее, куда вы следовали, - попросила я, решив перевести разговор на другую тему. 

- В Гиперборею.

- Должна вас огорчить – такой страны больше не существует.

- Должен вас обрадовать – вы плохо искали. Собственно, оттуда мне прислали приглашение на весенний карнавал, но я здесь первый раз, еще и вынырнул неудачно, в общем, слегка заблудился. Как принято, свил гнездо, жду послов…

- Не расстраивайтесь. А какие ориентиры у вас сохранились?

- Да, да. Надо посетить некое место под названием Тибет, там спросить дорогу, они в курсе. Уже, вроде как ждут.

            Я кивнула. Наконец-то что-то проясняется.

- Справимся. С Тибетом я помогу, и вопрос ваш переведу, вы же по-нашему не понимаете.

            С гарпунами было покончено. Но Орел, казалось, этого не заметил.

- Вы согласны меня сопроводить?

- Конечно.

- Но вы, простите, не кажитесь мне слишком выносливой для таких путешествий. Уж больно вы… щупленькая.

- Это – факт, не отрицаю. Но я единственный переводчик на несколько стран в округе.

- Переводчик? Это как?

- Это так: мы с вами можем общаться, но ни с кем другим вы не найдете общего языка.

- Ах, как неудачно… кто бы мог подумать… Может, вы кушать хотите? - вдруг спросил он, уж не знаю почему.

- Нет, спасибо. Мне кажется, вы и так подзадержались тут, бал, наверное, откладывать не станут?

            Орел неуверенно переступил с ноги на ногу (с лапы на лапу), и стало ясно, что эта мысль уже приходила ему в голову.

- Полетели? – предложила я.

- А они? – кивнул Орел на спецназовцев.

- За них не переживайте, не пропадут. Я думаю, мы как только исчезнем – сразу объявится отрядец освободителей.

- Да? Удобно. Тогда полетели. Кстати, заодно, не согласитесь ли вы быть моей спутницей на балу? Признаться, я робею в незнакомом обществе…

            Мы говорим о любви и думаем о любви, читаем и поем о ней. Но как по-разному мы понимаем это чувство! Сколько оттенков принимает оно в наших глазах: от легкой влюбленности или дружбы до страсти, до преклонения, до самоотречения.

Представления о том, что такое «настоящая любовь», столь несхожи для каждого из нас, что порой мы не понимаем друг друга, принимаем за любовь совсем иные чувства, или не замечаем ее там, где она так очевидна.

            А для кого-то любовь приобретает форму потребительского шантажа: «раз ты любишь – значит, должна заботиться. А у меня, вон, второй день на рубашке пуговица болтается…» Разумеется, забота – это часть любви. Но не сама любовь. Такому человеку, скорее всего, нужна вовсе не жена, а набор слуг: уборщица, кухарка, экономка и дворецкий. Возможно, еще садовник и няня. Удивительно, что сам «потребитель» искренне считает, что ему постоянно «недодают», хотя сам, обычно, не торопится следовать собственным убеждениям: то есть заботиться о ком-то в той мере, в какой требует это от других.

            Сновидения возвращают мне остроту понимания любви. Я вижу ее по-разному, но и горький опыт помогает оценить красоту этого чувства. Когда оно есть.

ПАОЛИНА

            Осада города продолжалась уже несколько лет. Странная это была осада: враги превосходили и числом и вооружением, и в любую минуту могли прорваться сквозь городские стены. Но вместо этого, с удивительным упрямством, каждую неделю они требовали проведения «Парада добродетелей» и строго следили за выполнением этого требования.

            Конечно, жители не могли покинуть город, но еда доставлялась исправно, не гибли воины, не рушились здания, так что постепенно все как-то привыкли к такому положению вещей. Только вот эти «Парады добродетелей» по четвергам напоминали о недавней войне, в которой пока не проиграли, но и выиграть которую – не было ни возможности ни надежды. Однако каждый считал, что, почти наверняка, конец всему наступит не сегодня.

            Казалось бы, в такой обстановке люди должны как-то бережнее относиться к друг другу, но куда девать скверный характер? Деспоты не исчезают в одночасье.

            Паолина только что закончила отмывать окна (вчерашний дождь оставил на стекле серые потеки) и теперь присела передохнуть, но тут же поняла свою ошибку – моментально раздался раздраженный голос мужа:

- О, села, клуша. Что, заняться нечем? Ты полы, когда последний раз мыла? Или вон, постирай иди.

- Так стирано все… - возразила молодая женщина.

- Еще раз постирай. Постельное белье смени, скатерть – вон, пятно от пива! Слушай, не беси меня, а? Развела бардак – ступить некуда, теперь еще спорить смеешь. Ой, только вот слез не надо, они меня, знаешь, давно не трогают.

            Девушка чувствовала, как буря эмоций и обид разрасталась в ее душе. «Спокойно, - сказала она самой себе, - у всех бывают трудные времена.» Она проглотила подкатившийся к горлу комок, вытерла слезы и пошла перемывать чистые полы, уговаривая себя не нервничать и вообще плюнуть на своего дражайшего супруга, раз все иные варианты исключены.

            Ближе к обеду общение семейной пары возобновилось:

- Я вернусь к четырем часам, - напомнила Паолина.

- Ты бы лучше обед приготовила, чем по подружкам шляться, - проворчал муж.

- Обед готов давно. Ты уже не знаешь, к чему придраться.

- Я – защитник! – с вызовом сообщил он. – Если что случись, а оно – не за горами, кто драться пойдет? Кому воевать?

- Так все и пойдем, - вздохнула она. -  Враги никого не пожалеют. Для них – весь город, одно целое, они не понимают, где женщина, где мужчина.

- Ага, воительница. Толку с тебя… Радуйся, что у тебя мужик в доме, остальные вон – кто вдовами остался, кто до старости в девках просидит.

- Я радуюсь, радуюсь, - примирительно сказала она и закрыла за собой дверь – перебранка могла тянуться и дольше, а время не ждет.

            Паолина миновала несколько кварталов и свернула к городской стене, где ее уже поджидала подруга. Они кивнули друг другу и направились к сторожке, куда уже заходили один за другим люди. Всего их должно собраться пятнадцать. Как и всегда.

- Ты что-то сегодня неважно выглядишь, - заметила Ксеня. – Что, со своим монстром погрызлась?

- Да, опять цепляется по ерунде.

- Сама знаешь, судьба у тебя такая.

- Начинаю думать, что ненадолго. Знаешь, мне так хотелось ему ответить! Просто все выложить, что накопилось! За его мелочность, за его придирки, за это его постоянно дурное настроение!..

- И что? Ты что-нибудь такое сказала? – испуганно воскликнула Ксеня.

- Сдержалась, - вздохнула девушка.

- Ты так больше не шути, - возмутилась подруга. – Где мы тебе замену найдем? Ладно, вон еще Невинность – тут целое поколение подрастает.

- Пора переодеваться. Пойдем.

            Девушки зашли в сторожку, внутри которой располагались две комнаты – мужская и женская раздевалки, в которых (что в той, что в другой) люди поочередно облачались в длинные белые одежды. Широкие капюшоны почти полностью закрывали их лица.

            Губернатор сразу запретил показывать лица избранников и избранниц. Это было мудро: избавляло и от гонений и от восхвалений, и от прочих возможных напастей или соблазнов. Жители города не знали даже, когда именно проходит «Парад» - его показывали в четверг вечером каждую неделю в записи. Но если поначалу эти передачи смотрелись с напряжением и страхом, то с каждой новой трансляцией напряжение ослабевало – смотреть одинаковую церемонию становилось скучно. Поэтому ответственные за зрелищность старались так или иначе поднять интерес зрителей.

- Интересно, - усмехнулась Ксеня, увидев наряды, - одежда с каждым разом все более облегающая. Помнится, раньше на нас просто накидывали рубахи, так что и не поймешь – мальчик или девочка идет. И капюшоны были совсем уродливые.

- Да… того и гляди, осада скоро превратится в шоу.

- Ну, уж только не для врагов.

            Поочередно их вывели за городскую стену. Телекамеры устанавливались таким образом, что видны были лишь «добродетели» и часть подиума. От горожан был скрыт вид с обратной стороны камер: до самого горизонта поле и холмы были серыми от лоснящегося на солнце меха. Враги.

            Они были похожи на собак, на огромных овчарок, только маленькие рожки и странные глаза говорили об их чужеродности и, несомненно, разуме. И эти глаза, миллионы пар глаз, сейчас смотрели на пятнадцать неуверенных фигурок в длинных балахонах.

            Паолина сжалась.

            Перед нею прошли «Доверчивость» и «Покорность», сейчас вернется «Честность» и пора будет идти.

            «Во вторник я почти сорвалась, - вспомнила неожиданно Паолина. – Даже тарелку выронила от обиды. А вдруг это – все? Вдруг этой тарелки достаточно, чтобы…»

            Она представила себе, как зверь подозрительно обнюхивает ее, а потом набрасывается, рвет на куски, и несметная стая врывается в город…

            Девушка шагнула вперед, не чувствуя под собой ног и стараясь не смотреть в сторону горизонта…

            Вечером у телевизора неустроенный домашний диктатор обсуждал с приятелями «Парад добродетелей». Это случалось каждую неделю, но раз от раза все веселее.

- О! Вон та – ничего, - хмыкнул муж. – Как раз в моем вкусе.

            Паолина обернулась и посмотрела в телевизор: по длинному помосту осторожно шла девушка в длинных белых одеждах. Она прошла до конца, остановилась, встала на колени, и диктор возвестил:

- Добродетель «Терпение»!

            Суровый пес обнюхал ее с ног до головы, и даже с экрана было видно, как испуганно замерла избранница. Враг разочарованно хрюкнул и отошел. Пришел черед следующей добродетели.

            Паолина усмехнулась грустно и продолжила мыть тарелки.

 

            Во сне я часто практикую намеренную «замену личности». Случается, что материя, из которой соткан сон, ведет себя очень податливо и ждет от  меня подсказок, как себя вести. Тут надо действовать быстро и точно. И самым верным – назвать себя кем-то, кто уже имеет определенный набор характеристик и в связи с чем, попадает в определенные ситуации. Например, если мне хочется посмотреть эротическую историю – я Альма: девица с неустойчивыми моральными принципами и конкретным настроем. Если хочется спасти кого-нибудь – это Устинья. Когда-то я сочинила этот персонаж, но потом оказалось, что именно ее черты характера (простота, доверчивость, отзывчивость) прогнозируют замечательные сны с приключениями. После них – энергия остается на весь день.

            Нельзя взять лишь какую-либо черту от своих «аватар»: обмануть сновидение не получиться. Нужно СТАТЬ другой личностью. Осознанно, намеренно.

            Случается, что я предпочитаю оставаться сама собой, но, например, в детстве. Или в студенчестве. Или в любое другое время из своей жизни, которое несло определенный настрой, и где мне захотелось сегодня оказаться.

            Иногда повод и следствие меняются местами: сновидение само подсказывает мне, с какой из моих «аватар» оно хотело бы встретиться – личность так же неразрывна от истории, как и история от личности. Обычно я подстраиваюсь, я доверяю снам.

            На первые эксперименты с заменами «себя» меня сподвигли кошмары. Чуть только осознав, что передо мной заурядный «ужастик», я сразу становилась, например, воином-мракоборцем. Пусть теперь они меня боятся.

 

                                  

                                                                      

КОРОТКАЯ  ДОРОГА

- Мир вам, незнакомец, - раздался голос, человек вышел на поляну и стал передо мной. – Позвольте погреться у вашего огня?

            Капюшон закрывал его лицо, впрочем, как и мое. Человек ждал ответа. Он не принял молчание за согласие и ожидал, опершись на палку. За его плечами висел объемный мешок и мне подумалось, что провизии у незваного гостя хватало, и он вполне мог бы обойтись и без меня и без моего костра. Скорее всего ему просто наскучило быть одному. Дальнейшие слова подтвердили эту догадку.

Я жестом пригласила его присоединиться к моему обеду.

- Спасибо, - он принял приглашение как должное, снял мешок и опустившись у костра стал доставать провизию. – Не подумайте, что я напрашиваюсь, но, знаете, скучновато брести в одиночестве. Не побрезгуйте…

            Чтобы не обидеть его, я протянула руку и взяла первое, что попалось.

- А вы не слишком разговорчивы, - заметил он, с наслаждением принимаясь за еду. – Оно и понятно, кто я, чтобы со мной говорить…

- Дело не в этом, - сказала я.

- Девка! – воскликнул он несколько бесцеремонно, но стоило мне убрать с лица капюшон, как его тон совершенно изменился: - О, простите, миледи. Не хотел вас обидеть…

- Почему ты называешь меня "миледи"?

            Это действительно было странно: ни прическа, ни одежда на мне не могли дать ему повода для такого обращения. Что же касается моих вещей – то они ничем не отличались от обычного набора любого странника.

- Как же еще обращаться к магу? – спросил он удивленно.

- С чего ты взял, что я – маг? Я обычный путешественник, как и ты.

- Как вам угодно, миледи. А только я мага завсегда различить сумею, хоть он кем прикинься. И уж тут осторожность не повредит. Даже если маг без силы (как вы ее теряете, интересно. Может отнимает кто, или, болезнь какая? Ну да вам-то лучше знать!). И слабого мага обижать не стоит, это я давно уяснил, еще с малолетства. Уж чего только у нас в деревне не наслушаешься, про кого только не узнаешь! Так что если вы беспокоитесь, что я тайну вашу выдам, так это напрасно. Не такой я человек.

            Он деловито достал из сумы флягу, которую берег, видно, для особых случаев, немного вина налил в кружку и протянул мне, а сам отхлебнул прямо из фляги.

- Что ж загнало вас так далеко от дома? По делам, или спасать кого, или наоборот наказывать? Вы можете не отвечать, если это секретно, я-то все понимаю: спасение империй, излечение наследников от проклятий…Сами-то мы в глуши о таких историях только от паломников и узнаем, ничего подобного с нами не происходит. Но послушать, страсть как интересно!

- У меня нет таких грандиозных планов, я просто сокращаю дорогу.

- Да? И куда же вы направляетесь?

- На север.

- Вот уж эта современная молодежь! Никогда не скажут: "Я иду в Дюрэн", или: "На именины к тетке"! Во всем им нужна таинственность, аж скулы сводит! Простите, миледи, за живое задело. Я сам-то на праздник иду, знаете, наверное, в город.

            Я поднялась на ноги. Пора было отправлять дальше.

- Что, уже? – воскликнул мужичок, он тут же поднялся и стал суетливо собирать еду. - Здесь дорога одна, до самого пригорода. Не откажите в компании, хоть до таверны дойдем? Я и мешок ваш понесу… вот чудной мешок, никогда таких не видывал! Молчу, молчу! Я его вот так плащом прикрою, его совсем и видно не будет, – мы тронулись в путь. Мужичок не замолкал. - Со стороны так будто папаша с дочкой на праздник идут. Только вы в лица им не заглядывайте. Вас, магов, что выдает? Взгляд. Вы так на человека смотрите, как смотреть на человека только маг и может. А если спросят что, так вы молчите, я сам отвечу, потому что голос вас тоже выдаст, и даже не сам голос, а вот речь такая, уж как назвать-то и не соображу. Сразу чувствуется, что не здешняя. Скажем, моя младшенькая, она вам, пожалуй, погодка будет, так ее о чем не спроси – сначала со смеху прыснет, а уж потом думать начнет. А чего надумает, так лучше бы и не надо, все глупость. Я и представить не могу, чтобы ее одну куда отпускать. И не потому, что обидит кто, такого у нас не слышали, а просто несерьезная, заблудится, или напугается ерунды – голос потеряет.

            Он говорил долго. Пару раз нас обгоняли телеги, везущие товары на городской базар и несколько всадников, но никто не интересовался мной (как обычно), несмотря на предостережения нечаянного телохранителя.

            Вскоре дорога сделала небольшой крюк и вынырнула к харчевне без названия, стоявшей тут с незапамятных времен. Пришло время прощаться.

- Здесь мы расстанемся, - сказала я твердо, пресекая любые возражения. – Спасибо за то, что помогли донести мои вещи.

- Эх, жаль, что так ничего о вас и не вызнал. Маги – народ скрытный, но зато уж и терпеливый. Я-то знаю, что со мной идти – одна мука, я кого угодно заговорю. Я вот что думаю, не побрезгуйте, возьмите на память, - он достал из недр своей одежды маленький перстенек, и не ожидая моего согласия, положил мне его в карман. – Это, так, конечно, безделица, но все ж память. Вдруг и пригодиться когда. Будете в наших краях – заглядывайте. Мы с радостью…

- Спасибо. Непременно.

            Я приоткрыла дверь харчевни (из-за нее тут же послышался шум разговоров и запахи пищи), но тут же закрыла ее и обернулась – мужичок с любопытством наблюдал за мной боясь пошелохнуться. Я медленно покачала головой и он, расстроенный неудачей, побрел дальше по дороге, обдумывая, должно быть невероятную историю о своей встрече с настоящим магом, который, вы не поверите, выхватывал из огня угли и жонглировал ими, летая над озером. И каждый уголек потом, упав на землю, превратился в драгоценный камень…

            Я убедилась, что он скрылся из виду и вновь открыла дверь. Но ни харчевни, ни местных обитателей за ней уже не было. Там располагался коридорчик, дальше виднелась небольшая кухонька и комната. Я прошла в знакомую обстановку, закрыв за собой входную дверь обитую дерматином. Бросила на диван рюкзак и щелкнула кнопкой автоответчика, чтобы проверить, не пришли ли новые сообщения в мое отсутствие.

            Повседневная жизнь постепенно входила в свое русло.

            Что-то привлекло мое внимание. Ах, да! Подарок…

            Я посмотрела на перстенек, как изящно он сидел на моей руке… Нет, нет!  Правило номер один: ничего не смешивать! Ничего не переносить сюда из других мест.

Со вздохом я бросила перстень через плечо. Где-то далеко кольцо ударилось о прибрежные камни, а в следующий миг соленая волна унесла его в незнакомое море.                                                          

 

                                                                      

 

            Случаются ночи, когда сновидения сыпятся на меня, как горох из дырявого пакета – одно за другим, неуловимо перетекая друг в друга, дополняя и следуя из логики предыдущего повествования. У сновидений нет правил. Им не понять законы жанра и красоту стиля. И все же они обладают неуловимой гармонией, они будто пытаются что-то сказать нам, и делают это пользуясь разными языками, и не зная, дошли ли до нас их послания – отправляют новые и новые.

            Я – всего лишь переводчик. Я перевожу язык образов и эмоций в слова, и, как и в любом переводе, первоначальные данные сильно страдают от моих действий. Но, что поделать, если это - единственная возможность «объять необъятное», передать невозможное. Зачем? Не знаю. Я словно ребенок, который играя в игру, мало ищет в ней прока. Слова «рефлексы», «развитие» и «подражание» - ничего не значат для детского сознания. Малышу просто нравится играть.

 

            Кто знает, возможно, периодическая система элементов снилась ни одному десятку людей, но лишь Менделеев углядел в своем сне какой-то смысл.

 

 

 

 

ИСЕНТАКТ И ЕГО ЖЕЛАНИЯ

            Я сидела на краю арматуры и болтала ногами. Напротив меня возвышалась такая же арматура, точно так же обвитая цветущим и плодоносящим одновременно «мышиным горошком». В высоту она уходила еще на двенадцать этажей, что же касается расстояния до земли, то этого, наверное, никто не знал. То есть, мне-то как раз и надо было бы быть в курсе, но так уж случилось, что ни разу до самой земли я не долетала, а отсюда ее просто не видно.

- Готово и упаковано!

            Это кричали для меня. Я поднялась на ноги и подошла к столу. Один из карликов (а было их здесь трое) протянул мне спичечный коробок с четырьмя крохотными горошинами.

- Кому доставить?

- Исентакт, - сообщили мне имя клиента. (Молодого человека звали совсем иначе, но у каждого, кроме основного имени, есть еще одно, специальное, чтобы существа, вроде нас, могли безошибочно понять, о ком идет речь.) 

Карлики вообще немногословны, а если работаешь с ними долгое время, то и вовсе слова из них лишнего не вытянешь. Так что не стоило ждать непринужденной беседы или пожеланий удачи. Я кивнула, убрала коробок в задний карман брюк, потом скрестила руки на груди, слегка разбежалась и прыгнула вниз.

Главное в нашем деле – лететь строго «солдатиком» без всяких там раскорячек. Я пролетала этаж за этажом. Запах цветущего горошка иногда чуть менялся, становясь то гуще, то тоньше, и цветы сливались в одну фиолетово-розово-желтую полоску, но во всем остальном – разницы между этажами не просматривалось.

Через несколько секунд я почувствовала, что пора, чуть развела ноги и хлопнула ими друг о дружку. Тут же окружение сменилось, и я плавно шагнула на многолюдный тротуар большого города.

            Сделав по инерции еще несколько шагов я остановилась и огляделась по сторонам.

            Пора доставать горошинки.

            Исентакт, по кличке Валера, сидел за столиком кафетерия в обществе милой девушки, постоянно улыбающейся и стеснительной до умопомрачения. Было им обоим от силы по двадцать лет. Болтали они о глупостях, перемежая их философскими проблемами, но мне все это было не интересно, поэтому я слегка дунула на девушку, и та вдруг изменила тему разговора.

- Слушай, а вот если бы ты мог загадывать желания, ну, такие, для себя только, чтобы ты пожелал?

            Парень не удивился, но задумался.

- Первое… мне хотелось бы, чтоб отец примирился с моей работой. Ну, с тем, что я повар. Он считает, что это – не мужская профессия, постоянно подкалывает меня, а мне это обидно, хотя я улыбаюсь, конечно, и отшучиваюсь…

            Молодец, Исентакт, не с «Мерседеса» начал. Пожалуй, можно открыть коробочку. Так, минус первая горошина. Что там дальше?

- Второе, я бы хотел попасть на конкурс кулинаров, у нас от курса отправляют семерых…

- А тебя не выбрали?

- Да, нет, выбрали. Но, знаешь, я последнее время стал мнительным. Мне постоянно кажется, что вот что-то вдруг случится, и все сорвется в самый последний момент… Вот я бы пожелал, чтобы просто все прошло гладко. По-честному. Чтобы никто не жульничал, чтобы торты солью не посыпали, а в суп не подбрасывали опилки.

            Умница. Вторая горошина.

- А третье… - он задумался, но ненадолго, почти сразу выдал ответ. – Чтобы в четверг была хорошая погода!

- Почему именно в четверг? – удивилась девушка.

- Ты забыла? Мы же собрались за город!

- Точно!

            Третья горошина.

            «А еще, - подумал Исентакт, - именно в четверг я собираюсь сделать тебе предложение. И я бы очень-очень хотел, чтобы ты согласилась выйти за меня замуж.»

            Всегда есть четвертое желание. Обычно его не высказывают вслух, но именно это желание – самое сильное.

            Вот и четвертая горошина пригодилась.

Вообще-то, не положено мне выбирать и провоцировать. Нашла клиента, выбросила горошины и пусть себе просит, что угодно. Только обычно все это «не те» пожелания. Сколько горошин истрачено на «Чтоб ты поскользнулся!» или «Ни пуха ни пера!». Горошины исполняют желания лишь тех, для кого предназначены. Для всех остальных – они бесполезны.

Я выбросила пустой коробок в урну и отправилась за следующей порцией гороха.

 

 

 

            Случается, что во сне ко мне приходят продолжения книг и кинофильмов, увиденных-прочитанных днем. Персонажи говорят со мной, я участвую в их историях, и, хотя для меня эти сновидения весьма интересны, - их я никогда не записываю. В этом нет смысла. Я прекрасно понимаю, что, как бы ни были привлекательны чужие истории и герои, - у меня нет на них права.

Конечно, мне не удается избежать влияния времени, в котором я живу. Но, смею надеяться, я и сама привношу в него (в это время) немало нового. И, возможно, мои иллюзии и персонажи в свою очередь сподвигнут кого-то другого на создание новых и новых произведений.

            Так мы «заряжаем» друг друга. Чужие мысли заставляют нас задуматься, и появляются собственные, а те дают толчок дальнейшему прогрессу мысли и духа. Мы растем не в вакууме. Трудно вообразить себе сейчас абсолютно оригинальную идею – всегда найдутся аналоги или прототипы. А некоторые мотивы – вообще достояние общественной мысли. Многие фантазии просто неизбежны, как, например, идея звездных войн или человека-невидимки.

            Но всегда найдется тот, кто что-то сказал первым. И тот, кто сделал что-то лучше, чем остальные. И тот, кто смог увидеть обыденное с новой точки зрения. И вот перед ними я и преклоняюсь: смелость, трудолюбие и талант.

 

 

 

 

КОНТОРА

            Звонок раздался в два часа ночи. Уже поднимаясь с постели, я знала, кто там стоит за дверью: так звонить могли только Игорь с Лешкой, причем на звонок давил именно Игорек, поскольку так деликатно издеваться по ночам мог только он.

            Прогоняя сон, и мельком оглядев пижаму на предмет благопристойности, я брела к двери и с ленивым раздражением думала, что давно бы пора этой парочке сообщить все, что я думаю по поводу этих вот ночных визитов. Но как только я открыла дверь, то поняла, что разнос откладывается опять на неопределенное время: они держали под руки раненого человека. Мужчина был без сознания, или близок к тому. Глаза закрыты, лицо в потеках крови, из под куртки выглядывает рубашка, тоже вся в красных пятнах.

- Вот. Вытащили, - угрюмо сообщил Лешка, которого все называли Лешим, и это ему очень подходило.

- Вижу, - усмехнулась я.

            Мои ночные гости прошли в комнату. Я закрыла за ними дверь. По полу тянулись тоненькие полосочки крови, послышался звук тела, вываленного на постель… Хана простыням, с тоской констатировала я.

- Как он? – спросила я, пройдя в спальню. Здесь горел лишь светильник и жуткие раны частично скрывались в тени.

- Тяжелый, кабан, - сообщил Леший очень ценные сведения.

- Пара часов есть, - кивнул Игорь. – Ну, мы пойдем?

- Ну, идите. Стоп. Имя-то у него есть? Или документы какие?

- К чему ему теперь документы. Он же потерянный. Никто его не хватиться, не нужен он никому.

            Мы расстались не прощаясь.

            Понимая, что деваться уже некуда и «факт наличия» - налицо, я закатала рукава, достала с полки ножницы и принялась срезать с Потерянного одежду. Методично, с некоторой долей безобидного злорадства за прерванные сны. Мужчине было где-то тридцать три – тридцать четыре года, он был обычного телосложения, не культурист, но и не задохлик. Дыхание человека было неровным, но за его жизнь я не боялась, хотя сейчас он был точно без сознания, и крови потерял много. Я осторожно прощупала кости. Порядок. Займемся прочим.

            За шторой, на широком подоконнике удобно размещались горшки с кактусами, один из которых я срезала, отнесла на кухню, измолола в миксере, и вскоре в стакане зазеленело «рвотное счастье», как однажды обозвал эту субстанцию… впрочем, не важно кто.

            В комнате царил полумрак. Подправим ситуацию. Я включила верхний свет… и поняла, что мужчина пришел в себя. Некстати как-то. Я еще и лечить-то не принялась.

            Человек застонал и открыл глаза. Вернее, полуоткрыл – свет слепил его.

- Лежи спокойно, - сказала я.

- Ты кто? – прохрипел он вместо приветствия.

- Я-то? Я, так. Живу здесь. Выпей.

            Он автоматически проглотил предложенную ложку лекарства и брезгливо сморщился.

- Что это за дрянь?..

- Тебя не спросили, чем лечить. Не дергайся.

- Больно.

            Я смазывала «рвотным счастьем» раны, смесь залечивала почти мгновенно, но щипалась нещадно.

- Уж потерпи.

- Долго еще?

- С обложкой почти закончили. Сейчас форзац осмотрим – и можешь отдыхать.

            Я помогла ему перевернуться на живот, чтобы подлечить спину… И тут я почувствовала, что вот теперь проснулась окончательно, и не скоро еще смогу спать: на спине у моего гостя темнели замысловатые рисунки, будто нанесенные художником-абстракционистом нестойкой акварелью. Возможно, не знай я, ЧТО это такое – так просто отправила бы парня в ванну и всего делов. Вместо этого я встала и подошла к телефону.

            Трясущейся рукой я набрала номер, но когда в трубке раздалось сонное «Алло», я поняла, что горло мое пересохло и звуки не хотят произноситься. Я откашлялась.

- Гоша, привет. Это я. Я карту нашла. Только что.

- Не торопись, Оленька. Поподробнее.

- Леший с Игорем потерянного мне принесли. Раненого, как обычно. Я его подлечила, а сейчас переворачиваю, а у него на спине – карта.

- Ты уверена?

- Абсолютно.

- Будем у тебя через полчаса. Ставь чайник.

            Я положила трубку и некоторое время сидела не двигаясь и глядя в одну точку. Из оцепенения меня вывел пациент.

- Что случилось-то? Может и меня в курс дела введем? Что там у меня такого особенного с тыльной стороны?

- Карта новой Пустоты.

- Круто. И – что?

- Найти такую карту – большая удача. Для всех, кроме того, кто ее обнаружил. Потому что именно от него требуется Светлая жертва.

- Что еще за жертва? Почему именно Светлая?

            Я вздохнула и подумала, что до приезда всей конторы (а в том, что прибудут все, я не сомневалась) еще есть время. Можно и поговорить.

- Понимаешь, человек, эту карту нельзя просто так прочитать, она зашифрована. Если протянуть время, она просто растворится в твоем теле, без последствий и безвозвратно. А для того, чтобы расшифровать ее, нужно принести ту самую Светлую жертву, то есть отдать что-то, но заранее неизвестно что. Может - часть тела, может – память, может быть – возраст. Что угодно. Таланты или голос, красоту или здоровье. Сейчас мы тычемся вслепую и узнаем о происшествиях уже после того, как они случились. Карта же избавит нас от потерь, она предсказывает, где и когда появится новый выход…

- Что еще за выход?

- Что-то вроде канализационного люка. Он утягивает в себя людей, которые никому не нужны. Пустота притягивает пустоту.

            Он задумался.

- И что с ними случается… там?

- Ты и ответь.

- Почему – я?

            Я взглянула на него и усмехнулась.

- А ты недогадливый. Помнить ничего не помнишь, изранен странно – будто гвоздями потыкали, а выводы не делаешь.

            Мужчина сглотнул.

- Душ у тебя есть? Мне бы помыться…

- Легко. У тебя целых двадцать минут. Пойдем, дам полотенце. Вставай смело, ты уже совершенно здоров.

            Он недоверчиво приподнялся на локте прислушиваясь к своим ощущениям.

- Как такое возможно?.. И часа не прошло.

            Я не стала отвечать на этот вопрос. По правде говоря, меня сейчас волновало совсем другое…

            Почти одновременно прибыли все сотрудники нашей конторы. Сразу стало шумно и суетно. Всего нас – восемь человек, но это – в нашей конторе. В остальных же бывает и другое количество, сколько требуется. По-разному.

            После обычных приветствий и оптимистичных пожеланий «доброй ночи», народ расселся по моей квартире, и сразу стало ясно, что живу я в нечеловечески стесненных условиях. Кто-то залил кипятком заварку в чайнике, сама я забыла это сделать.

            Наконец появился Георгий. Он – главный у нас в группе, хотя едва отметил тридцатый день рождения, а тот же Леший – уже сороковой торт погасил. Все ознакомились с картой. Потерянный демонстрировал ее охотно, просил только не тыкать пальцами, потому что боялся щекотки.

- Оленька, ты не обязана это делать, - вывел итог Гоша.

- Не обязана, но должна. И мы все это отлично понимаем. Собственно, тут и спорить нечего, просто посидим, поговорим. Попрощаемся. На тот случай, если жертва окажется большой.

- Лелька, ты не грузись, - сказал Леший. – Главное, чтобы в живых осталась, а там – мы тебя выходим, отпоим твоими же кактусами…

- Кстати. На всякий случай. Там тетрадка лежит, в ней подробно, какой цветок от чего и для чего… А то наделаете снадобий, лишние ноги повырастают. С вас станется…

- Ну что за похороны, ей-богу! – воскликнул новоспасенный. После душа настроение его заметно поднялось, а чай с рогаликами и пончиками – прибавил сил. – Посмотрите на меня: я, можно сказать, всего пару часов, как на свет народился. Дома у меня нет, семьи – аналогично. Кто я? Зачем я? Кто – вы? Этого я тоже не знаю! Мало того – я начинаю постепенно сомневаться в вашей… как бы это… обыденности! То, что вы делаете, то, о чем вы говорите, мне кажется не совсем нормальным. Странно, да? Как я могу судить об этом, если не помню, а что, собственно, есть нормально. И несмотря ни на что – сижу вот, ем пирожки. Чай пью. И совершенно не жалею о том, что что-то там забыл.

            Георгий протянул потерянному миску с конфетами и сказал:

- У тебя позитивная дыра в памяти. А бывает негативная: человек страдает и с ума может сойти от горя, что часть себя потерял. Если бы эти пустоты всегда только лишнее из памяти убирали – так мы бы курорт открыли, а не спасать вас бегали. Есть еще разница: ты не чувствуешь свою оторванность от мира. Рядом с тобой люди, которые знают, что делать, и это не ты им объясняешь, как здесь оказался, а они тебе. Твое будущее более или менее определено, ты не волнуешься о нем. Поэтому и прошлое тебя не волнует. Что касается нас… ты в целом прав. То, что мы делаем – не принято и не общедоступно. Но это не значит, что оно не нужно.

- А что вы потом делаете с этими дырами? Ну, нашли. И?

- Закрываем. Для этого у нас есть особые специалисты.

- Что их много?

- Двое. Но о них – отдельный разговор. Сейчас нас волнует, как быть с Олей. Оля – наш лекарь. У нее потрясающий талант: она способна внушать обычным растениям необычные свойства. Если она потеряет этот дар – мы лишимся уникальных лекарств. Может погибнуть много людей. Но если у нас будет карта, возможно, лекарства нам и не понадобятся. Мы расставим посты у всех возможных дыр и просто не допустим туда большинство жертв.

            Я хлопнула ладонью по колену и резюмировала предыдущее выступление:

- Значит, решено. С утра и отправимся.

            И никто не посмел мне возразить.

             

            Странное это было место. То есть сам пустырь, где на сей раз выскользнула «дыра», был ничем не примечателен, совершенно заурядный пустырь. Но в центре его, если присмотреться, чуть колыхался воздух у самой земли, будто он был теплым. Это и была «Пустота». К ней неудержимо тянулись Потерянные, и избегали все прочие. Ни кошек, ни собак не было поблизости. Наверное, и муравьи рядом не ползали…

Я, конечно, видела и раньше «дыры», но лишь издалека. Леший меня близко к ним не подпускал. Правильно, конечно, делал. Кто там знает, как они ко мне отнесутся… Кстати, сегодня и выясним.

- Подождите, - вдруг заволновался Потерянный, - может, ну ее эту карту. Может как-то по-другому можно!

            Я не стала ждать, пока отговорят. Просто побежала вперед, к яме, чтобы уж точно не успели остановить…

            В самом начале было небытие. Потом пришла боль, а за болью – голос. Голос напевал красивую мелодию, незнакомую мне, но почему-то родную. Я открыла глаза.

            Я лежала на кровати, рядом сидела молодая женщина и пела. Одновременно она смазывала раны на моем теле какой-то зеленой мазью, похожей на смесь болотной жижи с напитком «Тархун».

- Что со мной? – произнесла я. Голос не слушался, получилось неубедительное хрюканье. – Кто – я? Где я нахожусь?

            Женщина перестала петь, улыбнулась мне и сказала вкрадчиво, будто рассказывая сказку:

- Когда-то здесь жила добрая волшебница. Она умела выращивать особые цветы, которые в ее руках приобретали удивительные свойства: становились лекарствами, способными излечить любую хворь.

- И куда она делась, ваша волшебница? Переехала?

- Да… переехала. Она пожертвовала своим даром и памятью, чтобы спасти других людей.

- А те, другие, они об этом знают?

- Нет.

- Тогда в чем смысл?

- Для нее – был. Говорят, Светлые жертвы не бывают бессмысленными.

- Светлые жертвы? Фу, как помпезно звучит.

- Да? Ну, уж в самих жертвах ничего нет помпезного. Можешь мне поверить.

- Верю. А вы тут живете?

- Нет. Я только ухаживаю за тобой.

- Я спать хочу.

- Спи.

- Вы спойте, пожалуйста. Мне песня очень понравилась.

            Я закрыла глаза, а женщина напевала незнакомую мелодию. До тех пор, пока я не уснула.

 

 

 

 

            Возможно, не будь некоторых записей, и мне трудно было бы найти между снами связь. Скажем, обнаружить что-то общее между  космическими кораблями «улитками»,  и девушкой, умеющей убеждать кактусы в том, что они – лекарства. Но вот приснится однажды сон, и начинаешь понимать, что прежние сновидения – лишь предисловия к нему.

Раньше, много лет назад, я не ценила прелесть непредсказуемости сновидений. Законы жанра, композиция и «ружье в первом акте», имели надо мной неоспоримую власть, и не они подчинялись мне, а я им. Без зазрения совести я пользовалась сюжетами снов, чтобы создавать на их основе свои, как мне казалось более удачные. Что-то терялось, рассказы получались «грамотными», но неуловимо обычными.

Следующая, приведенная здесь история написана в юности, а теперь лишь доработана. Сновидение отличалось от того, что вы прочитаете, но без него – не о чем было бы писать. Предположим, что в нашем альбоме поместилось несколько «фотографий» сильно подправленных ретушью.

КОСМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ                         

Кстати, и сегодня ей было чем заняться, кроме разработки этого рисунка. Но гравировка талисманов так увлекла Тию в последнее время, что нечего было и думать, что она оставит это занятие ради, например, приготовления ужина.

Рисунок получался занятный. Что-то было в нем и от дракона и от космического корабля системы Гамма, давно устаревшей и ставшей таким же ископаемым, как и драконы. И в то же время этот рисунок нельзя было ни с чем сравнить или спутать. И скопировать трудновато, хотя имитаций, конечно, не избежать.

            На стене противно задребезжал зуммер. Тия его не услышала. Он задребезжал снова, она опять постаралась его не услышать. Но третьего возмущенного писка проигнорировать было нельзя. Пришлось повернуться и ответить.

- Да.

            На экране отобразилось унылое лицо Даринга.

- Я три раза звонил, - сообщил он.

- Да, - согласилась девушка.

- Ты не хотела подходить, - обиженно пояснил Даринг. Он искренне считал, что беготня по его заданиям – единственное дело, которое должно ее интересовать.

- Что стряслось?

- Чужаки. Они пройдут через контрольную территорию в течении тридцати восьми часов. Ты должна их проверить.

- Полагаю, времени на раздумья у меня нет? Ты всегда все сообщаешь в последнюю минуту.

- Но ты же сама не подходишь к визору!

            Спорить с Дарингом во все времена было бессмысленно, поэтому она коротко сообщила, что вылетает и отключила связь.

- Капитан, нас вызывает корабль-улитка.

- Патрульный крейсер?

- Совсем не похож. Сканированию практически не поддается, очень мощное защитное поле.

- Включай, - капитан привычно выпрямился, готовый к общению с неизвестным.

Экран мелькнул, и показал скромно обставленную комнату, которая одинаково могла являться и спальней, и кабиной пилота, и рубкой. Для кораблей-улиток такое совмещение функций было типично. Нетипичным был обитатель этой комнаты: большой, пушистый котяра, растянувшийся на кресле пилота и лениво уставившийся в экран.

- С вами говорит капитан " Бауба-16" Роман Хантов…- уверенный голос капитана постепенно угас – кот не реагировал на приветствие.

            Из-за стола, угол которого отчетливо просматривался, неожиданно показалась голова девушки:

- А...ответили, наконец. Привет, капитан. Я сейчас.

            Голова опять исчезла, потом появилась вновь, дама поднялась во весь рост, держа в руках обломки или части каких-то медных украшений, которые, видимо собирала до этого по полу. Она подошла к креслу и обратилась к коту.

- Гамильтон, освободи место.

            Кот пошевелил хвостом.

- Какая разница, что ты его первым занял! Мне нужно поговорить с этими людьми об очень важном деле.

            Кот потянулся и совсем неприлично развалился в вальяжной позе, показывая, что в ближайшее время не намерен покидать своего нагретого места.

- Может, вы перестанете спорить с котом и сообщите свое имя и цель вызова? – поинтересовался капитан.

- Уж придется.

            Девушка вздохнула, и опустилась на пушистый ковер рядом с креслом.

- Вы направляетесь к системе пангов?

- Да, - лаконично ответил капитан, не считая нужным уточнять цель миссии. 

- Вы здесь впервые, я вас не знаю. Наверняка, вы слабо разбираетесь в правилах посещения этих планет.

- Существуют какие-то особые правила?

- Совсем незначительные. Меня зовут Тиа. Я – лекарь. В мои обязанности входит медицинская проверка всех прибывающих…

- В этом отношении вы можете быть спокойны: весь экипаж постоянно проходит обследование. У нас в медотсеке установлено новейшее оборудование, и уверяю вас, что никакие вирусы…

- Меня совсем не интересуют ваши вирусы, капитан. Кажется, вы назвались Романом. Правильно? Так вот, мне нужно выявить у вас наличие, или отсутствие всего одного единственного паразита, который сканированию не поддается и своими силами вы его определить не сможете.

- У вас есть соответствующие документы?

- А! Точно! Сейчас, отправлю. Какая это кнопка?..

            Девушка некоторое время повоевала с бортовым компьютером, после чего на экране "Бауба-16" высветились необходимые сведения.

- Деметраль, прими на обработку, - приказал капитан. И обратился к "лекарю". – Вы можете занять восьмой ангар, пилот притянет вашу «улитку». Отключите двигатели.

- Двигатели? А, да. Готово. До встречи, капитан.

            Связь прервалась. Капитан и Деметраль переглянулись.

- Что ты думаешь? – спросил капитан своего помощника.

- Странная особа, - ответил тот. - Вы заметили, что она собрала с пола?

- Какие-то украшения, полагаю. Дамские безделушки.

- Это детали амулета.

- Ты веришь в амулеты? – усмехнулся капитан, с некоторым удивлением взглянув на Деметраля.

- Я думаю, она занимается магией. А, может, и принадлежит к какой-нибудь из сект. Я не разглядел рисунка, постараюсь изучить его при первой же возможности.

- Но документы-то у нее подлинные? 

- С этим все в порядке. Она действительно лекарь.

            Деметраль еще раз взглянул на свой монитор и кивнул сам себе.

- Да, порядок.

- Оповести команду. Через десять минут всем прибыть в рубку управления.

            «Улитка» причалила к борту корабля. Оборудование «Бауба-16» равнодушно приняло инородный объект, получив разрешение из рубки, и вскоре по коридору послышались бодрые шаги. Двери открылись, и перед двенадцатью членами команды предстала гостья. Она замерла на пороге, но не от нерешительности, а чтобы дать себя рассмотреть.

Было в ее позе что-то показательно-игривое, будто говорящее: «со мной можно по-простому, без церемоний. Любуйтесь, сколько хотите, а потом займемся делами. Время терпит.». Такие люди обычно располагают к себе и, бывает, становятся душой компании, но Роман знал, что это – лишь внешняя открытость. На самом деле, пробиться в глубину этой простоты почти невозможно – они не подпускают к себе, создавая лишь иллюзию доверия. Часто такое поведение – последствие давней боли или чьего-то предательства.

            На груди у незнакомки висело странное украшение: кулон со сложным витиеватым рисунком. Вообще одета она была с известным шиком: облегающие брюки, свободная ярко зеленая рубашка из струящейся ткани (при каждом движении обрисовывалась фигура девушки) и высокие до колен сапоги. Сбоку правого сапога был прикреплен кинжал в изящных ножнах. Те, кто проводят много времени в космосе, потом некоторое время привыкают к повседневным нарядам, но девушка держалась естественно, видимо такая одежда была ей привычна. Или она постоянно живет на планете, или расхаживает по своей «улитке» без специального костюма.

- Кристина, прими у нашей гостьи оружие, – произнес капитан. – Надеюсь, вы не возражаете?

- Только верните мне его, когда я буду улетать. Этот кинжал очень подходит к моей рубашке.

- Непременно, - уверила Кристина. В ее бесстрастном голосе засквозило неодобрение вольно одетой прибывшей. 

- Добро пожаловать на борт «Бауба-16», - продолжал капитан. – Признаться, вы застали нас врасплох и заинтриговали. Что это за «особенная проверка»?

            Тия изобразила улыбку:

- Можете расслабиться – никаких уколов и раздеваний.

            Деметраль, слегка склонив голову набок, поинтересовался:

- А где же ваше оборудование, доктор? Приборы, реактивы, что вам там еще положено?

- Я – и есть оборудование. И я – не доктор, я – лекарь. Для тех, кто не знает, - разница есть. Так, предлагаю не откладывать процедуру, тем более, что вас здесь – всего ничего. Мне потребуется ручка и бумага для записи.

            Деметраль протянул самозаписывающий блокнот и с недоверием сообщил:

- Я буду первым. И хотелось бы поподробнее услышать об этой заразе.

            Капитан бросил взгляд на помощника и понял, что тот что-то задумал.

- Все панги делятся на охотников и жертв, - рассказывала Тия, переходя от одного члена команды к другому и проверяя у каждого пульс (или делая вид, что проверяет пульс), после чего что-то отмечая в блокноте, - но они не помнят об этом, пока на планете не появляется катализатор – те самые паразиты. Если инфицированный человек ступит на их землю – часть пангов тут же откроет на него охоту, остальные в его присутствии станут медленно умирать. Для одних он окажется жертвой, для других – палачом. Долго-то вы не пробегаете, охотники там на славу обучены, вас через полчаса съедят. И ущерба большого нанести не успеете, но зачем нам всем лишняя головная боль? Верно?

            Никто не заметил, как Деметраль скользнул за дверь.

- Все свободны, только капитана я попрошу остаться.

            В ее голосе звучал приказ, приглаженный добродушной улыбкой. Члены команды, как один, взглянули на капитана, тот едва заметно кивнул, и через минуту в рубке остались лишь двое.

- Я слушаю, - сказал Роман, скрестив на груди руки.

            Девушка отогнула рукав и оказалось, что к ее руке приклеен пластырь. Тия отлепила его и взглянула на пациента.

- Роман, расстегните, пожалуйста вашу униформу.

            Капитан приподнял бровь. Тия пояснила.

- Вы заражены. Лечение несложное, я объясню: я приклею вам этот индикатор на грудь, когда вы заснете, вас будут мучить кошмары, а по утру вы проснетесь совершенно здоровым.

- И все?

- И все.

- В чем смысл?

- Индикатор может дать установку на любую эмоцию, но радость во сне можно и проигнорировать, а вот на ужасы не обратить внимания вряд ли кому удастся. У паразита весьма ограниченные способности, ужасы вынуждают его… как бы это… перенасытиться человеческими эмоциями. Короче говоря, он просто лопнет от пережора.

            Капитан молча расстегнул куртку.

- Если что-то пойдет не так, - добавила Тия, - обращайтесь в любое время.

- Непременно, - заверил Роман.

            Лишь только Тия покинула рубку, вошел Деметраль. Он сиял, гордясь самим собой, как человек, подозрения которого оправдались.

- Мне удалось проникнуть в «улитку», пока лекарь остальных проверяла.

- Вот почему ты первым вызвался?

- Ну, да.

- Нашел что-нибудь любопытное?

- Наоборот. Я кое-чего НЕ нашел.

            Капитан удивленно взглянул на помощника. Тот выдержал положенную для придания значимости паузу и сказал:

- Двигателя. В «улитке» нет двигателей. Есть передающие устройства, есть принимающие. Есть сложнейшее медицинское оборудование. Есть синтезаторы воздуха, холодильники, обогреватели.  Но нет ничего, что заставило бы этот катафалк сдвинуться с места.

- Ты что-то напутал. Это стандартная улитка. Для двигателя отведен специальный отсек…

- Который до верху забит всякой ботаникой, как биомузей. Там одних кактусов видов двести.

- Оранжерея?

- Именно. Оранжерея вместо двигателя. Эта малышка не так проста, какой кажется. Поговори с ней на эту тему. Интересно, что она скажет. Кстати, кто-нибудь оказался болен?

- Да. Я.

- Это не может быть какой-нибудь ловушкой?

- Не думаю. Не могу найти подвоха.

            Деметраль кивнул головой, но в этом кивке не было не одобрения, ни порицания. Это было просто принятие к сведению, не больше.

            А дальше все пошло как попало. Роман не смог заснуть. Лежал, смотрел в серый потолок без каких-либо признаков индивидуальности, и думал о кактусах вместо двигателя. Так дело не пойдет. Не хватало еще бессонницу заработать…  Может, у меня какая-нибудь непереносимость этого пластыря?

            Роман промучился еще с час, прежде чем решился посетить лекаря.

            Он подошел к входу в «улитку». Капитан хотел постучать, но дверь открылась автоматически, как только он поднес к ней руку. Он прошел через пару отсеков в главную комнату.

Тиа спала. Она лежала на диванчике свесив вниз руку и выглядела безмятежной и совершенно обычной молодой женщиной.

            Роман замер на пороге, не решаясь пройти дальше. Он уже собирался вернуться к себе в каюту, (а заодно и перекусить чем-нибудь, все равно чем, главное, чтобы этого было много), как кот, по кличке Гамильтон, прыгнул с кресла прямо на постель. Девушка вскрикнула и проснулась.

- Гамильтон…- она увидела кота и с явным облегчением взяла его на руки. – Ты когда-нибудь меня до инфаркта доведешь. – Она наткнулась взглядом на капитана и вскрикнула вновь.

- Я не хотел вас напугать.

- Вы так неслышно там стояли…

- Мне показалось, или у вас есть враги? Вы кого-то боитесь?

            Тия исподлобья взглянула на вошедшего и зевнула.

- Да что все обо мне, да обо мне. Если вы здесь, значит – это у вас что-то не в порядке.

- Уснуть не могу.

- Ну, это просто. Сейчас устроим.

            Она поднялась на ноги и ничуть не смущаясь (девушка спала в коротенькой пижаме) пошла к полке с пузырьками из небьющегося стекла. Стала смешивать жидкости в стакане.

- Немножко успокоительного, чуть-чуть снотворного…

- Это правда, что в вашей «улитке» нет двигателя? – прямо спросил капитан.

            Девушка и бровью не повела.

- Глупости какие. Как вы себе это представляете?

- Деметраль сказал…

- … что вместо железок – растения. Ну и что?

            Капитан растерялся.

- Так есть двигатель или нет?

- Есть. Я – двигатель. Пейте, Роман. Через полчаса – гарантированный сон.

            Он отвел ее руку с лекарством.

- Простите за беспокойство. Этого – не нужно. Просто развейте некоторые сомнения, и я сам усну со спокойной совестью.

            Девушка пожала плечами.

- Это – как угодно. Спрашивайте. Вон, возьмите стул, а я, если позволите, все-таки залезу под одеяло. Ну, что у вас там за вопросы?

            Роман вдруг понял, что с трудом может сформулировать свое недоверие. Просто девушка казалась ему «ящиком с двойным дном», а капитан привык сомневаться во всем, что непонятно. Он бросил быстрый взгляд на убранство комнаты и заметил на столике детали украшений.

- Это – вы сами собираете?

- Да… хобби. Давно увлеклась, еще до замужества, да так и не смогла остановиться.

- Вы замужем?

- Теперь – нет. Но была. Некоторое время назад.

            Тия взглянула на амулеты, или что там это было, и взгляд ее потеплел. Капитан вдруг понял, что девушке хочется поговорить, вспомнить былое. Повинуясь невольному порыву, Роман сел на стул и попросил:

- Расскажите?

            Время летело незаметно.

- … это было и впрямь славно: общие заботы, радости и все такое. Мы делили тревоги, а их всегда и у всех предостаточно, и казалось, что ничто не сможет нас разлучить… Какое это странное чувство – понимание того, что все заканчивается рано или поздно. Чувство быстротечности событий. Больно переживать за того, кого любишь. Еще больнее не переживать ни за кого. Однажды у него что-то не получалось на работе, какие-то неприятности. Он не сообщил, что конкретно, просто сказал, что скоро приедет, и я поняла по голосу, что что-то случилось. Мелкие неприятности…Нет. Неприятности никогда не бывают мелкими, они всегда кажутся большими, или очень большими, пока не случиться что-нибудь еще большее. Мы прижались к друг другу и просто сидели рядом. Не разговаривали. Это было не нужно. Главное, что каждый из нас понимал и сочувствовал другому. Это было давно.

            Она подняла с пола Гамильтона и задумчиво стала его гладить. Кот не возражал. Порой казалось, что он вообще не обращает внимание на то, что с ним происходит.

- Мы не сразу отважились купить корабль. Реклама уверяла, что это не сложнее, чем водить машину, но эта оторванность от людей казалась мне чудовищной, я боялась. Зато Он горел этой идеей. Он подсчитывал копейки, постоянно сверял – сколько не хватает до покупки "улитки", говорил, что домоседство – это скучно и давно пора посмотреть мир! Мне хватало чужих историй и совсем не хотелось собственных. Но как его переубедить? Я не могла разбить мечту, хотя и считала ее глупой и опасной. Мы купили самую стандартную "улитку". Тогда их выпускали на славу, крепкими, долговечными, с расчетом, что они прослужат и внукам и правнукам первопроходцев. Вы знаете эти системы. Это уже позже стали изобретать летательные коммуны и города – космолеты. И это правильно. Защищает от депрессии, и уход самый лучший…

- Он знал, что вы – Лекарь?

- Нет. Я и сама не знала об этом. Тогда о Лекарях и не слышали, впрочем и сейчас мало кто о них знает. Но даже Лекари не умеют залечивать измены.

- Он изменил?

- Нет. Он просто влюбился в другую женщину. Совершенно в другую. Жизнь на корабле в полной изоляции – накладывает свой отпечаток…

            Сзади послышалось движение воздуха и чей-то посторонний голос произнес:

- Еще какой отпечаток! Этот гад продал ее в рабство. Привет, Тия. Все оплакиваешь бывшего?

            Они обернулись. Посреди комнатки стояла незнакомая особа в вызывающем наряде, состоящем из короткой майки и шорт, выкроенных из классической униформы. Это же как надо не любить свое обмундирование, чтобы такое из него состряпать?

- Как вы сюда попали? – спросил капитан.

- Молча.

- Это – Анита. Она второй лекарь.

- Только третий, - поправила Анита. – И первым, и вторым у нас являешься ты.

- Что ты здесь делаешь?

- Принесла сообщение, ты же визор не включаешь. 

- У меня пациент.

- Н-да. И это означает, что весь мир может сыпаться – тебе не до него.

- А что, мир наконец посыпался?

            Анита взглянула с некоторой укоризной и помотала головой. Потом достала из кармана небольшой диск и протянула его Тие.

- Держи. И в следующий раз не ленись нажимать кнопочку, потому что если меня опять оторвут от любимого сериала – я тебе этого не прощу. И еще. Перестань ныть по своему экс-муженьку. Такой скотины мир не видывал. Адью!

            И женщина свернулась в спираль.

            Роман отшатнулся от вспышки. Он слышал, что некоторые существа обладают способностями к мгновенному перемещению, но никогда не видел этого раньше и, честно признаться, не верил, что такое возможно.

- Интересные у тебя… друзья.

- Да. Стоит посмотреть, что она принесла. Видно срочное.

            Тиа поставила диск в установку, посреди комнаты возникла голограмма угрюмого человека в мрачной одежде.

- Тия, ты не отвечаешь. У меня срочный пациент, кроме тебя его никому нельзя поручить… поймешь почему, это не визорный разговор. Он в тяжелом состоянии и мы поместили его в заморозку, но через две недели прилетает его невеста… в общем у тебя очень мало времени. Что еще? Он не заразен. Все.

            Изображение погасло.

- Как всегда лаконично и информативно. Главное – не заразен.

- А что бывает, если Лекарь заболеет? 

- Лекарь не может заболеть. У него абсолютное здоровье, - Тия размышляла о чем-то своем. Наверное, о полученном сообщении, а может, о неожиданно возникшей и столь же неожиданно исчезнувшей подруге. Потом она будто очнулась, взглянула на капитана и произнесла: - Но в любом случае, это может подождать до утра. При заморозке – плюс-минус день роли не сыграет.

- Та девушка, которая умеет телепортироваться… она сказала, что муж продал вас в рабство?

- Да… Это скучная история. Собственно, тогда мои способности и проявились. Я имею в виду лекарские.

- А что, есть еще какие другие? – невинно поинтересовался Роман, вспомнив кактусы.

            Девушка улыбнулась.

- Лекари много чего умеют, - уклончиво ответила она.

            Они проговорили до утра. Потом Роман вернулся в свою каюту и уснул почти мгновенно, лишь только опустив голову на кровать. Его посещали обещанные кошмары, но где-то на подсознании, в самой глубине, сидела уверенность в том, что кто-то заботливый и, наверное, всемогущий находится рядом.

            Капитан проснулся от того, что его гладили по руке.

            На кровати сидела Тия и улыбалась.

- Вот и все, - сообщила она. – Вы совершенно здоровы. Империя пангов счастлива приветствовать вас в своей системе. Была рада познакомиться, капитан Роман Хантов. У вас чудесный корабль. Прощайте. Впрочем, может еще увидимся.

            С этими словами она встала и вышла из каюты. Роман хотел подняться, последовать за ней, но тело не подчинилось ему, капитан упал вновь на постель и мгновенно провалился в сон, на этот раз без сновидений.

            Он появился в рубке лишь после обеда. Молча кивнул на приветствия и на рапорт о приближении к системе пангов. Взгляд его был задумчив и рассеян.

- Знаешь, Деметраль, мне кажется, это женщина моей мечты, - задумчиво сказал капитан и так тихо, что вряд ли его мог кто-то услышать. Но Деметраль повернул голову, сразу догадавшись, о ком идет речь.

- Мы вернемся на орбиту «улитки»?

- Нет. Смысла нет. Я не влюблен, я только чувствую, что это может случиться. Мой разум пока совершенно ясен. 

- Она забыла свой кинжал. Ксения не успела его передать… 

            Капитан покачал головой.

- Она ничего не забыла. Она оставила мне повод для встречи.

            Деметраль не стал больше ни о чем спрашивать. Смутно он почувствовал, что не сможет ни убедить капитана в чем бы то ни было, ни просто вызвать на откровенность. А раз так, к чему перемалывать воздух? И других дел предостаточно.

 

            Трудно сказать, какие из сновидений лучше, какие – хуже. Они – разные. И отношение к ним – неоднозначны. Две мои подруги спорили, нужно ли включать в книгу «Будущее - за «улитками»!»? Одна говорила, что история слишком непонятная, не ясно, о чем вообще идет речь. Другая же, возмущенно возражала, что это – ее любимая вещь. Ко второму мнению добавился мой голос, и сновидение вошло в альбом. А могло и не войти. Ведь моего голоса достаточно, чтобы отправить его в небытие. Но однажды, кто-то другой может достать из этого Небытия мою выброшенную мысль, и рассказать ее на свой лад. И тогда уж придется смириться с чужой версией ее пересказа – свою-то упустила.

            Все истории рано или поздно будут рассказаны. Разница лишь в качестве изложения. Но это – существенная разница.

 

ПРИМЕРКА

 

            По-правде сказать, я не собиралась сюда заходить. Вообще, принадлежу к числу людей, которые наивно верят в судьбу, счастливый случай, любовь до гроба и прочие невероятные вещи, поэтому, с чего бы мне обращать внимание на это агентство? Никаких причин.

И все-таки, я зашла.

            Определенно, мне сразу понравилась атмосфера. Никакой вычурности, все уютно, почти по-домашнему: обои в цветочек, картины, мебель «под старину». Вероятно, так себе представляли семейное счастье те, кто здесь работал.

- Прошу вас, устраивайтесь поудобнее, - женщина вынырнула из-за ширмы, словно только что материализовалась там специально ради меня. Впрочем, может так и было? Я же не могу утверждать, что она стояла там и раньше, я этого не видела, а дедуктивный метод слишком ограничивает наше представление о жизни, чтобы принимать его постоянно во внимание.

            Женщина совершенно соответствовала интерьеру: она была похожа на старшую замужнюю сестру, или молодую тетушку, которая всегда знает, что делает. Аккуратная прическа, аккуратное модное платье, минимум косметики. Таким дамам плачутся «в жилетку» и жалуются на одиночество.

            Я села в кресло, потому что оно здесь стояло, и потому что я люблю сидеть в креслах. Еще здесь было четыре стула разных форм, диван и тахта у окошка.

            Дама чуть кивнула, будто мой выбор рассказал ей обо мне много интересного, а сама присела напротив меня за письменный стол.

- Хорошо, что вы зашли, - сказала женщина.

- Почему? – поинтересовалась я, отсекая мысли о меркантильности «тетушки».

            Дама загадочно улыбнулась, доставая из ящика стола бумаги.

- Мы всегда рады новым клиентам, - сказала она, то ли воспринимая себя во множественном числе, то ли говоря за всех сотрудников агентства. – Заполните, пожалуйста, эти анкеты. Если вы согласны с двумя-тремя ответами на вопрос, так и отмечайте.

- А такое бывает?

- Всякое бывает.

            Я взяла анкеты, и принялась за дело. Благо, читаю я быстро, думаю – быстрее, чем читаю, а пишу – быстрее, чем думаю. Так что через каких-то двадцать минут все было готово.

            Все это время женщина наблюдала за мной. Меня это ничуть не смущало, наверное, поэтому она и не отводила взгляда. Ведь можем же мы разглядывать вазу? А чем я хуже вазы? Я даже, смею полагать, значительно лучше.

- Все, - сказала я.

- Замечательно, - сообщила женщина, и я поняла, что она действительно так думает. Вероятно, ее порадовало, что я не задаю вопросов и не сомневаюсь в ответах. Но что-то мне подсказывало, что с не меньшей радостью она отнеслась бы и к любому другому моему поведению.

            Листки утонули в прорези стола – внизу, под столом, скрывалось таинственное оборудование, призванное проанализировать мои пристрастия и собрать их в парочку реальных человеческих версий. Некие типы людей, где-то существующие.

- Есть какие-нибудь особые пожелания? Уточнения? – спросила женщина.

- Ничего такого, - заверила я.

- Пойдемте, - она встала и направилась за ширму. За ширмой обнаружилась дверь, ведущая в небольшую комнатку, где мне и предложили располагаться.

Я села на уютный замшевый диван и приготовилась к удовольствию.

           

В дверь постучали. Уже хорошо: вежливый и не настырный.

- Да, войдите.

            Вошедший был невысокого роста, аккуратный, немного нерешительный, но неуловимо обаятельный.

- Здравствуйте.

            Мужчина был в целом, вполне обычный, но лицо у него было доброе и умное. И еще, когда он говорил, сразу становилось видно, что волнуется. Он протянул мне незамысловатый букет.

- Это – вам.

- Спасибо.

            На столе, предусмотрительно, стояло несколько ваз.

- Присаживайтесь, - пригласила я, ставя цветы в ту вазу, что поменьше.

            Он благодарно кивнул, улыбаясь и видимо не зная, как себя вести.

- Мне, простите, не часто приходится знакомиться с девушками. Я вообще-то затворник.

- Да?

- Да… Но вы задавайте вопросы, я с удовольствием отвечу, и честно отвечу, вы не сомневайтесь.

- Хорошо. Я выскажу предположение, а вы подтвердите его или опровергните. Мне кажется, вы любите книги?

- Да, очень. И стихи люблю, хотя это и не модно. Вот недавно я прочитал очень занятную вещь, если вам интересно…

- Конечно, конечно!

            Он говорил, и с каждой фразой я узнавала о нем все новые и новые подробности. Я поняла, что этот человек никогда не обидит свою любимую женщину, не предаст того, за кого отвечает. Он живет по совести, и его принципы не раз будут выходить ему «боком», да и мне тоже, но мне не будет за него стыдно…

            Перед моими глазами пролетели картины нашей возможной совместной жизни: совсем не богатой, но уютной и дружной.

            Через некоторое время он вежливо попрощался и вышел.

           

            Следующий стук был совсем другим. Уверенным, знающим себе цену, настойчивым. Моего ответа не понадобилось – «жених» вошел сам, догадавшись, что дверь не заперта.

- Не люблю ходить вокруг да около: секс у меня на первом месте.

            Это где ж в моей анкете такое было?! А, может, этот кандидат – что-то вроде поощрительного бонуса? Как платье, которое никому не идет, поэтому и подарить не жалко.

- А просто поговорить не получиться? – поинтересовалась я.

- Ну… если настаиваете. Но все это ни к чему, если в постели мы друг друга не устроим. Кстати, если вы все-таки передумаете, то думайте быстрее, потому что времени у нас не так чтобы очень много.

            Он заставил меня удивиться, поскольку предлагал то, что не мог исполнить.

- Но вы же не настоящий. Вы виртуальный.

- Нет уж, нет уж! Не согласен. Может, я и виртуальный, как вы выражаетесь. Но создан я на основе совершенно определенного типа мужчин, обратите внимание: не одного мужчины, а целого типа! Следовательно, я даже более, чем настоящий!

            Глупость какая-то. Как можно считать себя настоящим, не имея собственного мнения, не будучи хоть сколько-нибудь индивидуальным, к тому же обладая лишь имитацией тела? Это так же абсурдно, как иметь абонемент в похоронном бюро. Но даже в этой абсурдности, в этой глупости – была своя правда.

            Второй кандидат, при ближайшем рассмотрении, оказался просто шутником и балагуром, и скоро завоевал мою симпатию. Я даже пожалела, что время нашей встречи столь коротко. С таким не соскучишься, вся жизнь пройдет, как песня.

            Через час на моем столе стояло пять букетов, а в голове витали обрывки комплиментов, кусочки образов и откорректированное самомнение, при чем в завышенную сторону, что всегда приятно.

            Я потянулась и встала с дивана.

            В приемной комнате новых клиентов не было. Женщина сидела за тем же столом, читала книгу. Когда я вышла из-за ширмы, дама подняла голову.

- Здорово, - сказала я. – Интересно, а можно как-нибудь научиться, сразу находить того, кто нужен?

- На очки или линзы мы можем нанести специальные метки, и подходящие кандидатуры станут высвечиваться, как только попадут в поле вашего зрения.

- Удобная система, - кивнула я.

            Женщина немного помолчала, потом спросила вполголоса:

- Ну, как? Кто-нибудь из них похож на вашего реального спутника жизни?

- Как вы догадались, что я замужем?

- Опыт, - улыбнулась женщина.

- Если вы знали, почему не остановили меня?

- Ну, что вы. Иногда очень полезно проверить, правильно ли сделан выбор. Хотя, я удивляюсь вашей смелости: ведь могло статься, вам нужно совсем другое, чем то, что у вас есть. Не стоит прежде времени провоцировать разочарование в супруге. Но я вижу, вы не разочарованы?

- Нет. Все зависит от того, как вы относитесь к этой процедуре. Примерить свадебное платье и вспомнить собственную радость в день помолвки, или сетовать на то, что тогда не было денег на эту красоту, а теперь нет повода его купить.

- Вы оптимистка?

- Нет. То, что эти люди максимально мне подходят, не значит, что я смогла бы влюбиться хоть в одного из них.

- Зачем же вы пришли? – теперь она удивилась, но удивилась так, как если бы была энтомологом и обнаружила бы новый вид бабочки, который требует немедленного изучения.

            Я открыла дверь, собираясь уходить, и уже на пороге ответила:

- Иногда так приятно примерить на себя что-то новенькое. Даже если не собираешься ничего покупать.

 

            Очень редко (но не единожды) ко мне приходили необычные сновидения, которые трудно классифицировать или дать им какое-либо вразумительное объяснение.

Я обнаруживаю себя где-либо без осознания личности и времени. Единственное, что я ощущая в первое мгновение – готовность. Готовность любить. На первой стадии возможен выбор – отдаться этому чувству, или проигнорировать его. Игнорируя, я получаю свободу над сновидением и могу смотреть сон в качестве наблюдателя или участника. Но если отдаться…

Происходит нечто необычное. Любовь разрастается во мне до обожания, до поклонения всему, до чего я дотронусь, после – всему, что попадает в зону видимости, после – вообще ко всему! Чаще всего первым из объектов моих чувств становится дерево (не знаю – почему, но никогда еще это не был человек; люди появляются позже, или вообще не появляются). Любовь становиться столь могучей, что я почти растворяюсь в ней. Она поглощает окружающее пространство, все начинает светиться желтовато-белым светом, очень ярким и мощным.

Некоторое время я обнимаю или касаюсь предмет поклонения, потом это становится лишним, потому что таких объектов вокруг все больше, тогда я теряю способность к телесному контакту. Теперь я могу «обнимать» иначе, не руками, не телом. Наконец, я становлюсь одним концентрированным чувством. Я растекаюсь, сливаюсь с ответным импульсом…

На этой стадии у меня опять появляется выбор: произошедшие во мне перемены дарят гигантскую силу Творения, и можно строить дворцы, выращивать травы, формировать облака… Но чаще всего я иду по второму пути – просыпаюсь. Не знаю почему. Я иду на это осознанно, но днем никак не могу вспомнить причину. Я всегда просыпаюсь по собственной воле. Я чувствую душевный подъем и море энергии, хорошо помню все испытанное во сне и силу… но так и не пойму, почему не осталась там? Почему вернулась?

И что будет, если однажды все-таки не вернусь?

                                                                                                         

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО КАЖДОГО

- Где статья про музей? – спросил Федор Кириллович.

            Я похолодела.

- У Толика…

            Шеф посмотрел на меня, что делал вообще-то редко, потому что знал о своем тяжелом взгляде и потому что считал меня чем-то вроде микроба.

- Что значит «У Толика»? – рявкнул он. – И где он?

- Толик со вчерашнего дня в отпуске.

            Это был мой «косяк». Я должна была проверить, все ли материалы сданы, но не проверила. Я знала, что статью Толя написал, и это была хорошая статья, мы ее даже обсуждали… Правильно! И он собирался ее доработать. Дома!

Федор Кириллович покрылся багровыми пятнами – это был верный знак, что скоро терпение его (и без того дырявое) закончится и начнется мне разнос.

            Я бросилась набирать номер, но телефоны и домашний, и сотовый, молчали.

- Что? – грозно спросил шеф.

- Не отвечает, - сказала я, и быстро добавила: – Но это – хорошо. Это значит – он дома. Он сотовый всегда с собой таскает, если едет куда-то. А так – просто во дворе и звонка не слышит.

- Пулей – к нему. Ищи его, где хочешь, но чтобы статья была!

- Конечно.

            Я ринулась из кабинета. Все бы ничего, но дверь была открыта, а за дверью, конечно же сидела Ляля - секретарша без опыта, но с претензиями, и разумеется, она все слышала.

- Тебя послали к Толику? – хихикнула Ляля, когда я проходила рядом. - Это все равно, что послать козла в огород капусту стеречь!

- Ты, наверное, кажешься себе жутко остроумной? – огрызнулась я.

- Он, конечно, мужчинка видный, но тебе с ним – не светит, - продолжала Ляля.

- А я и не претендую.

- Ты не думай, что я по злобе, я же от души.

- Знать, душа такая, - сказала я вполголоса скорее для себя, чтобы не портить отношения в коллективе.

- Дура! – заявила Ляля вдогонку без злорадства, но с неприкрытой радостью в голосе. – Он же над тобой измывается!

            Это было почти правдой. Я ехала от работы и размышляла над Лялей, над своей безответной влюбленностью и вообще над тем, как жить дальше.

Собственно, мои чувства не были так уж очевидны. Я всегда умела держать себя в руках и никому никогда не навязывалась. Просто открылась не той знакомой, и очень скоро моя тайна стала достоянием общественности. Толик ничем не показывал, что знает обо всем. Он часто посмеивался над моей несобранностью, таскал шоколадки у меня из ящика, и все в таком духе. Как-то я сильно ударилась о край стола, даже слезы из глаз брызнули. Толик проходил мимо и утешил: «Что, бобер, в печали?», а я на это и обидеться-то не смогла – уж больно смешно у него вышло. Расхохоталась.

            Временами мне казалось, что он за мной наблюдает, но я ни разу не смогла поймать его взгляд. Впрочем, нет, однажды поймала. Но он только подмигнул и сообщил, что в тексте все глаголы повыводились с заглавных букв, и сейчас начальство – рвет и мечет.

            В таких вот мыслях доехала я до нужного района. Дальше дорога была только пешая, ее совсем развезло последними дождями. Я оставила машину у обочины и пошла по тропинке, выложенной досками.

Я уже бывала здесь несколько раз, знала куда идти. Дом Толика стоял последним в ряду. С двух сторон его участок был закрыт плотиной, от соседей отгорожен фруктовым садом.  Жил Толик уединенно, хотя замкнутым я бы его не назвала, просто с домом так получилось.

Тропинка у его ворот заканчивалась. В собачьей будке обычно сидел грозный пес Марс, но сейчас цепь лежала на земле, на конце цепи болтался порванный поводок. Без привязи пес становился не опасен, он считал, что теперь не на службе и лаять не обязан. Впрочем, его вообще нигде не было видно.

Я осторожно открыла калитку, вошла во двор. Здесь не было цветников и грядок, только скошенная трава и несколько деревьев. Я обогнула дом и увидела Толю: он упражнялся на небольшой площадке – играл сам с собой в баскетбол.

            Я невольно залюбовалась. Движения молодого мужчины были ловкими, отточенными. Он был одет в синий спортивный костюм, и для меня это было необычно: я привыкла видеть его в джинсах и рубашках. Я уже собралась окликнуть Толика, как вдруг он совершил то, что никак не вязалось с моими представлениями об игре: мяч от удара отклонился чуть в сторону и Толик, не успевая его поймать вдруг резко изменил положения тела прямо в воздухе, поймал мяч, потом, все так же вися в полуметре над землей, отправил мяч опять в корзину. Это было чистым жульничеством, но в игре с самим собой обманываешь только себя.

            Между прочим, твой ненаглядный только что висел в воздухе, тебя это не смущает? Нет, не смущает: он так красиво это делал… Права была секретарша Ляля! Какая же ты дурочка! Какая-какая… влюбленная.

            Неизвестно, сколько еще  могла бы продолжаться моя перебранка с самой собой, но тут со стороны дороги послышался лай собак, и Толик повернулся на шум…

            Он увидел меня и замер. Мяч выпал из его рук, покатился к деревьям.

            Я помахала рукой.

- Привет! Ты на звонки не отвечаешь, наверное сотовый в доме оставил? Меня за статьей прислали… ну, про музей.

            Толик молчал.

- Собака у тебя сорвалась. Я и вошла.

Мы помолчали хором.

- Толь, у нас верстка тормозит…

- Да, конечно, - очнулся он. – Пойдем в дом.

            Я последовала за ним. Мы вошли, Толик сразу прошел к компьютеру, не глядя на меня открыл статью, потом отправил ее на адрес редакции и еще раз – в мой личный почтовый ящик.

- Все, - сказал он. – Отправил.

- Хорошо. Спасибо. А то меня начальство… Я пойду, мне на работу надо возвращаться. Сегодня журнал верстаем, ты знаешь.

            Толик поднялся из-за стола. Посмотрел на меня, попытался изобразить непринужденную улыбку.

- Как у вас там?

- За день ничего не изменилось. Тимофеев вчера рисунки принес, ничего особенного. Он как-то за последнее время обленился, и графика у него стала скучная…

- Ты все видела, да? – спросил он вдруг.

            Чего уж было отпираться.

- Ну… да.

            Толя опустил голову и на мгновение закрыл глаза, будто ему больно было на меня смотреть. Потом глаза открыл, но головы так и не поднял.

- Что теперь? – спросил он, и голос его дрогнул. – Считаешь меня уродом? Расскажешь… статью напишешь?..

            Я удивилась. То есть, нельзя же меня настолько не знать!

- С какой стати? Твои отношения с гравитацией – это твои проблемы. Вот, если бы ты встречался с кинозвездой, и лучше – с мужчиной, вот тогда бы я оторвалась!

            Он поднял на меня взгляд, но улыбки во взгляде не было.

- Не заставляй меня все объяснять. Пожалуйста.

- Это – не мое дело. Захочешь – сам все расскажешь, не захочешь – я не любопытная, переживу.

            Толик перевел дыхание. Казалось, что мысли и эмоции воюют в нем за право преобладания.

- Мне казалось, - произнес он с некоторым сомнением, - я тебе нравлюсь… нравился…

- Тоже мне открытие, - вздохнула я. – Об этом даже статисты в курсе.

- Да, в общем-то с конспирацией у тебя – не очень, - невольно улыбнулся он.

- А если знал, зачем девушку изводил? – упрекнула я.

            Толик с горечью вздохнул:

- Что я тебе могу предложить… такой? И к чему это все может привести? Рано или поздно секрет бы раскрылся, ты бы ушла, и кто знает, что дальше. У меня ведь уже были отношения. Как мне казалось, серьезные. А потом мы как-то поссорились…

            Он замолчал. Видно, история была не из веселых.

- Однажды один ученый в военной форме, - продолжил он, - сказал мне такую фразу: «У науки нет понятия «жестокость»».

- О, Господи, тебя пытали? – ужаснулась я.

- Нет. В привычном понимании этого слова – нет. Поначалу за мной установили круглосуточное наблюдение, чтобы проверить донос. Я – попался. Потом меня изолировали. Я просидел взаперти два года, и все это время меня исследовали, тестировали, изучали…

- Ты сбежал?

            Толя покачал головой.

- Оттуда – не сбежишь. Меня отпустили. Не нашли практического применения. Я думаю, они время от времени приглядывают за мной, но это не очевидно, так что сейчас я могу жить более-менее свободно.

- Так чего же ты боишься? Я имею в виду, вряд ли тебя второй-то раз станут отлавливать.

            Он посмотрел на меня спокойно, но в глубине его взгляда читалась боль.

- Я боюсь, что однажды девушка, которой я доверюсь, назовет меня уродом. Влюбленность пройдет, так уж устроено. А в гневе человек способен на многое…

- Не все одинаковы, - возразила я.

- Знаю, - кивнул он. – Я наблюдал за тобой. Когда тебя обижают – ты страдаешь, но не мстишь.

- Вот теперь ты меня действительно удивил! То есть ты специально изводил меня все это время, что бы проверить, как я веду себя в гневе?

- Нет. Я хотел, чтобы ты во мне разочаровалась.

- Плохо старался, - буркнула я.

            Толик вдруг улыбнулся.

- Так я тебе все еще интересен?

- Ну, еще бы! Уж не скучен – это точно! И вообще, мне в редакцию пора. Между прочим – не у всех отпуск.

            Я тут же направилась к двери.

- Подожди! – Толик ринулся за мной, чуть приобнял за талию, но тут же отдернул руку. Я остановилась.

- Не переживай, - сказала я. – Твои тайны останутся тайнами.

- Я не об этом, - он помотал головой. – Вот… теперь ты знаешь мои… особенности. И в тебе нет отвращения. Я бы почувствовал. Такое сразу видно. Может, если ты не против, поужинаем вместе?

- Чтобы потом ты, при ссоре, мог сказать, что я тебя шантажировала? Нет уж, увольте! Буду страдать в одиночестве!

- При чем тут шантаж? – удивился Толя. – В кои-то веки у меня есть возможность встречаться с женщиной и не бояться ей открыться…

- Как знать, как знать. Может, кроме всего прочего, ты ночью в таракана превращаешься? Нафиг надо!

- У тебя всегда одна и та же защита – ты начинаешь шутить. Теперь уже я спрошу: чего ты-то боишься?

            Настала моя очередь откровенничать.

- Ты знаешь, как я к тебе отношусь. А о твоих чувствах мне ничего не известно. Гордость не позволит мне встречаться с человеком, которому я безразлична…

            Он не дослушал. Просто схватил меня в охапку, прижал к двери и поцеловал…

           

Когда мы оторвались друг от друга, прошло, наверное, тысячелетие.

- Теперь и ты знаешь, как я к тебе отношусь, - сказал он, переводя дыхание. – Я заеду за тобой в восемь… Нет, плевать, я заберу тебя прямо с работы, в шесть. Я и так слишком долго ждал…

            О чем думает влюбленная женщина, возвращаясь на работу? О том, что сплетни поползут, едва я, с таким счастливым лицом, переступлю порог редакции. О том, что шеф теперь будет смотреть на меня не просто, как на микроба, а как на больного микроба. О том, что на все вопросы я могу гордо ответить: это мое личное дело. И никого моя жизнь не касается! Ну, разве что одного человека, который пригласил меня сегодня на свидание.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

            Некоторые учения, рассматривающие загадки сновидений, сводят работу со снами к единственному действию: научиться переводить обычное сновидение в управляемое (названия, конечно, отличаются от моих, но смысл – тот же). Практическая польза таких переводов действительно существует: во-первых, наблюдая управляемое сновидение, человек лучше отдыхает и днем потом долго чувствует себя бодрым. Во-вторых, сильно повышается самооценка, поскольку даже недолгое время в роли почти всемогущего существа делает человека уверенным в себе и более смелым. В-третьих, такие практики могут пригодиться и в реальной жизни: возможности, открытые сновидениями часто пригодны и в повседневности.

            Однако, на мой взгляд, сводить все к одному лишь переходу – слишком ограниченное отношение к сновидениям. На первых парах, конечно, все выглядит замечательно: вы осваиваете новые техники, вы полны оптимизма и напора, у вас получается управлять сном и творить истории по своему усмотрению… Но вдруг вы замечаете, что те самые «восхитительные» сны вас покинули. Истории становятся обычными, и, хотя вы и можете менять их по своему усмотрению, но желание это делать – вскоре пропадает.

            Я предпочитаю «советоваться» со своим сновидением – стоит ли мне похозяйствовать здесь или отдаться на волю того, кто создал для меня этот мирок. И подсознание часто благодарит меня за осознанную покорность, показывая истории, до которых я сама никогда бы не додумалась.

            Если умело обращаться с ним, сновидение может дать много больше, чем  всемогущество. Оно подарит вам другие точки зрения, другое прошлое, другие надежды и страхи.

КОРМУШКА

            Открыв глаза, я сразу вспомнила, где нахожусь и пожалела, что очнулась. На меня внимательно смотрел старый дядька, весь всклокоченный с редкой белесой бородкой и такими же жиденькими волосенками.

- Нусики, - сказал он с приторной заботой, - как у нас дела сегодня?

- Отвратительно. Если учесть обстоятельства.

            Мой ответ его чрезвычайно расстроил, но не содержание, а тот факт, что я все еще способна говорить, хотя эта способность должна была пропасть у меня четыре дня назад.

            Дядька отошел от меня со вздохом, я услышала, как он рассуждает сам с собой.

- Больная, что ли? Ну все девки, как девки. А эта…

            У него был повод расстроиться: по какой-то непонятной причине эта клетка  абсолютно на меня не действовала, хотя должна была, и наверное, до меня и случая-то такого не было, чтобы не подействовала. Одновременно здесь находились еще три девушки. Они попадали сюда обычными, но скоро становилась безразличны и неповоротливы. Девушки переставали плакать или ругаться, им все труднее становилось понимать человеческую речь, они просто сидели на земле, покрытой тонким слоем соломы, и смотрели в одну точку. Потом старик брал какую-нибудь из них за руку и уводил в лес.

            Девушки никогда не возвращались. Вместо них появлялись другие.

            Моя очередь давно прошла, но я не менялась.

- Тебе должно быть стыдно, - с укоризной говорил старик. – Сейчас – твой черед. А ты не хочешь отпуститься.

Еще здесь был минотавр, он присматривал за тем, чтобы какая-нибудь гадость не приползла из леса и не утащила одну из нас без спросу. Не знаю, что он ел: время от времени он уходил «на выпас» и возвращался довольный. Все остальное время он обходил клетку и внимательно следил за лесом. Со мной он не разговаривал. Со стариком тоже.

Я подползла к небольшому корытцу, наклонилась и попила воды. Что-то было неправильно. Я поняла, что забыла зачерпнуть воду ладонью. Значит, клетка все-таки действует на меня, просто несколько медленнее, чем на других. Наверное, через пару дней я так же начну забывать слова и говорить невпопад, а потом вовсе потеряю интерес к происходящему… Тогда, однажды вечером старик возьмет меня за руку, подведет к краю клетки и крикнет в пустоту долго и протяжно. И вскоре из пустоты покажется Нечто. А я даже не пойму, что оно пришло за мной…

 

Мне пешеходную тропу

Пробили птицы за окном.

Я соглашаюсь, хоть с трудом,

Что птицы – тоже пешеходы;

И в размышлениях о том

Себе я строю новый дом,

Чтобы влетать в него потом,

Как я привык.

 

ПЕСНЯ ГОРОДА                                                 

 

            Где-то за стеной играло аргентинское танго. Передо мной лежал раскрытый чемодан, упакованный уже наполовину, но еще половину следовало упаковать, я этим и занималась. Вещи разбрелись повсюду. Когда же их столько накопилось? Не забыть еще эти книги и вон, кулинарный справочник…

            Погода портилась. В середине дня начались сумерки, стемнело так, будто вот-вот свечереет. Дождь еще не начался, но не оставалось сомнений – он пойдет. И это будет не просто дождь, а ливень, стихийное бедствие. Что за невезение! Как раз, когда я собралась уезжать. Если хоть капля с неба упадет – рейс наверняка отменят. Я могу застрять здесь до следующей недели.

             Мне показалось, что в комнате загадочным образом стал сгущаться туман.

Я включила свет. Танго за стеной продолжало надрываться, но теперь это было не аргентинское танго, а какое-то другое. Туман неумолимо сгущался. Теперь в свете люстры было понятно, что это туман, а не обман зрения. Может, распахнуть окно?

- Я решил тебе открыться, - раздался тихий голос.

- С чего вдруг? – поинтересовалась я. – Раньше ты как-то обходился без этого.

- Ты знала?…

- Чувствовала. Слишком уж навязчива твоя забота.

- Как ты догадалась? – спросил голос.

- Убери туман, - сказала я.

            Туман стал расслаиваться, потом закрутился в причудливые фигуры и наконец уполз куда-то за комод, за шкаф, спрятался под кроватью и на полках между баночками с абрикосовым конфитюром.

- Так лучше? – спросил голос.

- Так лучше, - согласилась я.

            Следовало поменять местами книги и коробку с феном.

- Что ты делаешь? – спросил голос.

- Укладываю вещи.

- Зачем?

- Собираюсь уехать.

- Ты не сможешь. Сегодня будет буря.

- Значит, уеду завтра.

- Я придумаю еще что-нибудь.

- Не сомневаюсь. Но я все равно уеду.

- Останься… - он вдруг перешел на мольбу. – Ты знаешь, ты нужна мне.

            Танго за стеной сменилось ирландскими танцами. Я положила в чемодан несколько тонких шелковых свитеров.

- Послушай, что я скажу тебе, ты просто не понимаешь, насколько это важно. У каждого города есть душа. Это просто: люди оживляют все вокруг. А город – это много людей. Но каждое создание нуждается в своем создателе. Ты – моя песня. Без тебя я – просто набор железобетонных блоков. Ты оживляешь что-то важное во мне, что-то главное…

- Я тут не при чем. Я просто случайная туристка.

- Я влюбился в тебя. Сразу. С первого взгляда. Я не могу представить, что ты можешь принадлежать другому городу! Ни один другой город не сможет любить тебя так, как я… Ты останешься?

- Нет, - сказала я.

            За окном сверкнула молния, раздался раскат грома, и в тот же миг хлынул ливень. Ирландские ритмы сменились румбой.

- Ты не сможешь вечно удерживать меня дождем, - сказала я.

- Когда ты приехала, я украсил улицы цветами, - продолжал голос. – Все удивлялись, от чего это ирисы зацвели раньше срока. А какая была погода! Вспомни! Вспомни, как солнце играло на капельках росы и на струях фонтана в парке! Вспомни, как ты удивлялась тем длиннохвостым птицам, что сопровождали тебя от автобуса к гостинице. Это все я! Я устроил! Чтобы только понравиться тебе, чтобы ты была счастлива!

- Золотая клетка красива. Но не для того, кто внутри ее.

- Ты нужна мне!

- Себе я тоже нужна. Ты без меня обойдешься, я без себя – нет.

- Я не прошу тебя умирать! Наоборот, я хочу, чтобы ты жила долго и счастливо, я буду исполнять все твои желания! Подумай: если бы я был красивым мужчиной, а ты – одинокой женщиной…

- Я и так женщина! Вот только ты – не красавец мужчина! Ты – город. Дома, улицы, скверы, помойки!

- Это все равно, что сказать, что человек – это ноги-руки-печенки-селезенки. Я – больше, чем просто дома и скверы. И ты это знаешь.

- Уйди из моей головы, - сказала я, убирая чемодан с кровати, и включила телевизор.

            Я посмотрела подряд восемь фильмов, почувствовала себя окончательно измотанной и уснула уже к утру.

            Давно был день, когда я открыла глаза. За стенкой выл джаз, неизвестная мне импровизация, за окном стояла спокойная погода, но это значило лишь, что Город принял какие-то новые меры.

             Мои опасения оказались не напрасны: ломались автобусы, отменялись электрички, дороги, по которым я уходила пешком, загадочным образом выводили меня обратно с самых разных сторон города.

            Я мучилась почти три недели, и все это время голос нашептывал мне:

- Ну куда ты бежишь? Зачем? Разве я не хорош для тебя? Я вижу, я нравлюсь тебе. Я замечаю твои восхищенные взгляды, даже сейчас, когда ты сердишься.

- Я не сержусь! Я – в ярости!

- Это пройдет.

- Нелепость! Я же не бессмертна. Ты в любом случае потеряешь меня рано или поздно – я умру.

- Я знаю, что умрешь. Но это не значит, что я тебя потеряю. Знаешь, как появляются приведения?

- Знаю. Когда людям есть за что держаться в мире.

- Нет, - возразил Город. – Приведения появляются, когда дом или город не хотят отпускать своего хозяина. Тело – что ж, но душа…

            Это все следовало прекратить. Только что мне сообщили, что я останусь в плену и после смерти! Чудная новость.

            Я опустилась на тротуар, который передо мной подметал ветер и разрыдалась. Выход был. Но выход – не из лучших. Людей вокруг не было, Город отводил пешеходные тропы для своих жителей, чтобы побыть со мной наедине.

- Знаешь, что я сделаю?! – крикнула я, с трудом переводя дыхание. – Я начну пить! Я быстро сопьюсь, это уж можешь мне поверить! Через месяц ты получишь съехавшую алкоголичку, которой будет абсолютно наплевать на твои красоты!

- Ты не станешь… - неуверенно сказал он.

- Еще как стану! Слушай. Есть только один выход из ситуации: ты должен отпустить меня. Тогда у тебя останется надежда, что я вернусь. Когда-нибудь, но вернусь. Если ты будешь продолжать удерживать – ты меня потеряешь навсегда.

            Голос несколько минут молчал, прежде, чем ответить.

- Я подумаю.

- Думай. У тебя есть ночь. Завтра с утра я начинаю деградировать.

            Я добралась до гостиницы, упала на кровать, и закрыла глаза. За стеной слышался задумчивый вальс. Мне следовало собраться с мыслями и все обдумать, но это не получалось. Тогда я встала, открыла бар, достала несколько бутылок подряд и поставила их на стол. Так-то лучше.

            Музыка неожиданно сменилось задорной песенкой:

Два милых приведения

Живут в моем пруду.

Одно – стенает вечером

И воет по утру.

Другое говорит ему:

Не стоит унывать,

В пруду довольно весело,

Так будем танцевать!

            Я села на кресло, укрылась пледом и задремала.

            Утро разбудило меня туманом, и туман был не только в номере, но и на улице. Стоило мне открыть глаза, как голос тут же заявил о себе:

- Дай мне слово, - потребовал он. – Дай мне слово, что вернешься.

            Бывают такие обещания, которые нельзя нарушить. Они выпадают редко, а кому-то за жизнь и вовсе не попадаются, но если вдруг нарвешься на такое вот обещание – лишний раз стоит подумать, прежде чем вообще открывать рот. Но выбора не было.

- Даю слово, - сказала я тихо. И тут же сквозь туман просквозил солнечный лучик, послышались голоса прохожих и шум проезжающих машин.

- Ты свободна, - сказал голос. – Я буду ждать тебя. Вспоминай обо мне иногда… ладно?

            Он говорил с мольбой и надеждой.

- Да, я буду тебя помнить, - сказала я совершенно искренне.

Я знала, что сдержу обещание и знала, что во второй раз мне уже не вырваться. Но это все будет потом. А сейчас мне следует умыться, одеться, взять чемодан и отправиться на станцию.

            За стеной раздалось аргентинское танго.

            Усталость. Кажется, что ночью мы наконец-то от нее избавимся. Да? Не все так просто.

            Если усталость временная и носит случайный характер, то особого влияния на сны она не окажет, разве что на одну ночь вы вообще их лишитесь. Но если усталость хроническая, да еще совокупно с недосыпанием – ждите неприятных сюрпризов: не за горами «хлопотные» сновидения.

 Переутомленный человек теряет способность мечтать и фантазировать. Его мысли вращаются вокруг понятий «передохнуть», «упасть и забыться» или «скорей бы сдохнуть». При таком подходе и сновидения меняют свою направленность: вместо отдыха вас ждут новые и старые заботы в преувеличенном варианте. Вы вдруг оказываетесь в эпицентре проблемы и осознаете, что почти не осталось времени на ее решение. Тут уж любой занервничает! При этом, даже осознавая свое могущество, вы тратите его почему-то на нелепые «чудеса» - желаете, чтобы директор опоздал и у вас были драгоценные минуты для доработки отчета; чтобы скорее подошел нужный вам автобус, когда вы торопитесь на работу; чтобы покупатель не заметил, что вы разучились считать на калькуляторе…

            У вас в руках Времена и Вселенные! А вы тратите сновиденческую жизнь на то, чем и так забита ваша реальность! Подсознание не прощает вашей нелюбви к себе. Наверное, у него есть на это основание.

             

ДОРОГА ЧЕРЕЗ ДРЕМУЧИНСК

            Давно этот городок пользовался дурной славой. Поговаривали, что здесь водятся ведьмы. Хотя, к чему бы? Обычный провинциальный городок, разве что несколько запущенный, ну да эка невидаль! У него и название соответствует. Вы бы видели эти мрачные аллеи и эти безобразные кривые деревья вдоль тротуаров!

Стас и не думал здесь задерживаться. Вовсе не из-за слухов, просто не было повода – городок один из тысячи ему подобных, какие можно встретить вдоль дорог, и где продают огурцы, картошку, мед и грибы в сезон прямо у придорожных станций. 

У дороги, почти уже за пределами города, голосовала женщина с трехлетним ребенком. Мальчишка держал маму за руку и устало, без интереса смотрел на дорогу. Стаса поразило, что рядом с ними стояло детское автомобильное кресло. Видимо, женщина привыкла к дальним путешествиям и знала, что на посту ГАИ водителей штрафуют, если дети в их машинах ездят без специального оборудования. Наверное, ей не раз отказывали подвезти. Вот и таскается с креслом…

Стас не любил подвозить незнакомцев, но тут просто не мог проехать мимо. Он остановил машину и выглянул из окна.

- Куда вам?

- До Тополева, это по дороге примерно полчаса – минут сорок, - ответила женщина, глядя на него с надеждой.

- Садитесь.

- Спасибо вам огромное, - выдохнула она. - Никто не хочет связываться с ребенком, так не удобно…

            Стас вышел и помог установить детское сидение за водительским. Мальчишка, совсем уставший и измученный жарой, покорно залез на свое место, позволил себя пристегнуть и почти сразу задремал.

            Они тронулись.

Машин было совсем мало, (это объездная дорога и многие спрямляли путь через другие поселки).

- Меня зовут Анна, - сказала женщина.

- Стас, - ответил он невольно, хотя с чего это эй пришло в голову знакомиться на полчаса?

- А это, - она кивнула на заднее сидение, где посапывал малыш, - Федор. Вам нравится имя Федор?

- Нормальное имя. Я как-то не особо задумывался, какие из имен мне нравятся…

- А как зовут ваших детей?

- Детей? – он почти рассмеялся. – Уберег Господь. Нет, детей у меня нет. Я вообще человек свободный и свободой своей дорожу.

            Женщина улыбнулась и посмотрела куда-то в сторону, словно обдумывая свои мысли.

- Но ведь когда-нибудь придется задуматься и о семье.

- Ну, до этого еще далеко. Вот встречу свою идеальную половину, тогда… может быть…

- Идеальных людей не бывает. У всех есть какой-то изъян или недостаток.

            Стас чуть снизил скорость и объехал дыру в асфальте.

- Это понятно, - согласился он. – Но если меня этот недостаток задевать не будет, так и пусть.

- Друзья будут обсуждать: у нее будра слишком широкие, или лицо простовато, или готовит она не слишком…

- Пусть друзья за своими женами приглядывают, а у себя в доме мы и без них разберемся.

            Маленький Федор на заднем сидении вздохнул во сне.

- Приятно встретить человека, который не зависит от чужого мнения, - тон женщины поменялся, но Стас не обратил на это внимания. – Ты молодец, Стас, что заехал за нами. Я боялась, забудешь, или поедешь не той дорогой…

- Что ты, мне не в напряг, - тут же откликнулся Стас. В его голове стойко образовалась уверенность, что он должен был заехать за Анной и ее сынишкой, но чуть было не забыл, и от этого стало немножко стыдно… впрочем, все обошлось. – Я в Уречинск ездил. Отвозил документы на машину. Брат просил оформить кое-что…

- Он все еще в Уречинске живет?

- Да. Женился недавно. Квартиру они в кредит взяли.

- Да? Здорово! Ты ничего не говорил… Хотя я своими новостями тебя замучила, а денег на телефоне почти не оставалось, поэтому я так все коротко… Кстати, спасибо, что разрешил у тебя остановиться. Мы ненадолго, правда. Только найдем, где комнату снять.

- Что ты, глупости! Живите, сколько надо!

            Анна благодарно кивнула головой. Стас подумал, что это очень тяжело – одной воспитывать сына, еще и в чужом городе устраиваться. Как хорошо, что она позвонила и попросила встретить, а то ведь, женщина гордая, могла и на перекладных добираться.

- Хорошо, что ты позвонила заранее. А то, знаешь ведь, на выходные куда-нибудь за город умчался бы или к родителям в деревню.

- Как они?

- Родители-то? Нормально. Отец в этом году арбузов насадил, не знаю, что там вырастет. Может и вырастет что-нибудь. На прошлых выходных ездил к ним, помогал картошку окучивать.

            Женщина вновь посмотрела чуть в бок и заговорила мягко, почти с любовью в голосе:

- Какой ты молодец, что купил кресло, - сказала она, и Стасу стало приятно и гордо за свою предусмотрительность.

- Сейчас без этого никуда. Я не был уверен в размере…

- Что ты, что ты, замечательно, - быстро сказала женщина. – Ты как раз угадал. Хотя Федора почти полгода не видел… да? Полгода? Нет, - сказала она самой себе, - пять месяцев. Мы же виделись в марте. Вот зря ты тогда меня с родителями не познакомил, все твоя любовь к сюрпризам. Даже не знаю, как они нас теперь примут… Все-таки уже почти взрослый внук – три года. И невестка невесть откуда взялась…

- Не переживай, - откликнулся Стас. – Они у меня славные и понятливые. Через неделю к ним и съездим.

- Как скажешь, - послушно кивнула она. – Я всегда тебя слушаюсь, совсем будто своего мнения нет. Только вот у мамы жила долго, но ты знаешь, она все нас не отпускала. Она и тебя все звала, но ты-то ни в какую…

- Некогда, - вздохнул Стас. – Мужчина должен семью кормить и деньги зарабатывать.

- Какой же ты у меня заботливый, - с улыбкой сказала она.

- Аннушка, - улыбнулся он, - я просто очень соскучился.

- Прости, что не писала. Ты знаешь, я с письмами не в ладах. А звонила редко, потому что дорого, а твои переводы все на мамины лекарства уходили…

- Так я и думал, что будешь экономить! Все. Завтра купим тебе нормальный телефон, Федьку игрушками завалим, устроим серьезную прогулку по магазинам, давно пора!

            Стас почувствовал себя настоящим главой семьи. На карточке у него еще отложены деньги, надо приодеть семейство, а то уж совсем в черном теле себя держат!

- Спасибо, родной. Да, мама на свадьбу не сможет приехать, передавала заранее поздравления и все такое.

- Жаль, конечно, но не страшно. Вы и так довольно у нее погостили. Пора и домой возвращаться.

            Анна рассмеялась.

- Федьку не разбудим? – с беспокойством спросил он.

- Ты же его знаешь, - тепло улыбнулась женщина, - он может борогозить почти весь день, а потом уснет и уже ничем его не разбудишь…

- И правда, - счастливо вздохнул Стас.

            Машина пролетела мимо деревеньки с незатейливым названием Тополево. В голове у Стаса мелькнуло что-то связанное с этим названием, но мысль потонула в тихом ощущении радости от долгожданной встречи.

 

            Если задаться целью видеть во снах знаки о будущем, то сделать это, в целом, не сложно: достаточно создать свою собственную знаковую систему. Например, загадать себе, что вороны снятся к дождю, а куры – к растратам, и так далее. Можно пользоваться уже существующими сонниками, но надо знать значения символов ДО того, как они вам приснились. В противном случае, странно ожидать, что подсознание угадает, о чем когда-то написал совершенно незнакомый человек.

            С предчувствиями во сне справиться сложнее, но следует помнить, что не все предчувствия трагедии – предсказания. Иногда чувство тревоги вызывается заболеваниями или нехваткой кислорода. Вовсе незачем после подобных снов ждать беды.

            Вообще, к пророчествам у меня странное отношение. Я всячески от них отбрыкиваюсь. Или принимаю только те, что мне выгодны в данный момент. В целом, мой опыт подсказывает правоту нескольких поговорок: «Все к лучшему», «Не было бы счастья, да несчастье помогло» и «Неисповедимы пути Господни». Я делаю все, что от меня зависит, а потом еще немножко сверх того, но если уж совершенно ничего не получается, то переключаюсь на другое и предоставляю тем, от кого ДЕЙСТВИТЕЛЬНО все зависит – исполнить мое желание или убедить меня же, что «не оно мне было надо».

            Когда-то я отказалась от вещих снов, поскольку очень боюсь ограничивать свое будущее любыми версиями. Пару раз что-то попыталось прорваться в мои иллюзии, но получило такой отпор, что теперь уже и не пытается. Но о будущем, не касающемся меня непосредственно, я вижу сны постоянно. И удивляюсь безграничности человеческой фантазии и изобретательности.

 

 

 

 

 

 

КУКЛА

            Новинка прижилась быстро, как и другие технологии, заменяя постепенно устаревшие изобретения.

В использовании кукла была проста и удобна: через гибкий переходник она подключалась к компьютеру, и там уже задавались необходимые параметры. Внешне кукла почти не отличалась от человека (если придать ей облик человека) или от большой собаки (кому что ближе). Кукла могла ходить, выполняла несложные команды, и в зависимости от программы обладала каким-то несложным талантом, например, пела. Или играла на пианино. Или стерегла дом.

Что там годы – спустя пару месяцев уже все мои недалекие соседские парни разгуливали по улицам с шикарными блондинками. В трамвае легко можно было встретить гигантского дога с седлом на спине, и пятилетним малышом в этом седле. А цирковые выступления наполнились «дрессированными» пантерами и удавами, в которых безошибочно угадывались новые технологии.

Поговаривали, что не далек тот день, когда разработают новую матрицу для индивидуализации кукол, и куклы научатся шутить, плакать и, может, даже ехидничать? Словом станут они «почти человеки», да и переходники будут не нужны – все функции заложат внутри куклы и настраивать ее можно будет голосом. Мир перестал удивляться чудесам прогресса: мы просто ждем этих чудес, как избалованный ребенок непременных сладостей.

            Помнится, в один из вечеров мы с подружками решили повеселиться в баре, недалеко от речных запруд, (вы знаете это место: там всю ночь напролет порхают над заводью неоновые бабочки – чудное изобретение и очень экономичное в использовании). В баре уже собралось много народу, и мы еле нашли место у стойки, чтобы приткнуться. Вечер проходил вполне привычно, потанцевали, выпили по коктейлю, посплетничали.

Вдруг одна из подружек поперхнулась «томатной нежитью» (не пробовали? Очень модный коктейльчик!), и указала куда-то к центру зала. Мы обернулись. Тут и у меня дар речи пропал: на столе в полупрозрачных шароварах и бисерном топе танцевала Я. То есть, конечно, это была не я, а кукла, с функцией восточной танцовщицы, но ее лицо ничем от моего не отличалось, разве что тоном косметики. Что же до фигуры, то тут просматривались явные несоответствия с оригиналом: грудь была на пару размеров больше, а талия – тоньше. Парни рядом хлопали в такт танцу, а рядом стоял хозяин куклы – Васька, мой старый знакомый по спортивному клубу, и сиял от гордости. 

- Дадим ему по наглой харе? – послышалось предложение слева. Справа раздались советы похлеще, но я помотала головой.

- Ну его. Если Ваське так уж я нравлюсь – флаг ему в руки. Спасибо, что не маньяк. Со мной-то шансов у него – ноль, а так – хоть порадуется.

            Подружки остались недовольны. (Они у меня вообще боевые корюшки – вреда не причинят, но страху нагонят.)

            Дома, пребывая в странном настроении, я посмотрела на свою куклу: я купила ее с месяц назад и придала форму молодого человека из каталога кукольных форм под номером Ек-147. Он был запрограммирован как собеседник, но программа постоянно давала сбои, и кукла отвечала совершенно невпопад, от чего достигался обратный эффект – казалось, что твой слушатель просто издевается над тем, о чем ты ему рассказываешь. Задать другие функции мне все было некогда, и кукла занимала лишнее место в углу комнаты и уже покрылась пылью.

Помнится, что-то отвлекло меня прошлый раз, когда я собиралась задать новые параметры. Так и есть – даже переходник был подключен.

            Я задумчиво села за компьютер, потом набрала в коррективе куклы «Стань собой». Некоторое время ничего не происходило – шла обработка информации. Потом контуры куклы стали меняться, но все никак не приходили к конечному результату. Я поспешно добавила: «Стань тем, кем хочешь».

            Она снова застыла на мгновение, затем из бесформенной массы вытянулся длинный птичий хвост, с другой стороны образовалась совершенно кошачья голова с остренькими ушками. Расправились сложенные крылья. Мех от головы к туловищу обрастал перьями и приобретал сложную синевато-зеленую окраску. Неведомый зверо-птиц стоял посреди моей комнаты и прислушивался к себе.

Наконец он повернул ко мне голову и посмотрел на меня влажными глазами.

- Гулять хочешь? – спросила я.

            Зверо-птиц ничего не ответил, это было и не нужно, зачем говорить очевидное. Я открыла окно. Кукла тяжело прыгнула на подоконник, потопталась пару секунд на одном месте и порхнула в открытое ночное небо.

- На головы не гадить! – предупредила я вдогонку.

            Я решила не закрывать на ночь окно. По-правде говоря, я не помнила сколько заряда осталось в кукле, и вполне может статься, она вернется уже к утру.

            Укладываясь спать, мне пришло в голову, что скоро войдут в обиход компактные солнечные батареи (этот слух ходил уже не первую неделю). Тогда мой зверо-птиц сможет летать подолгу. А однажды наступит день, когда я пойму, что больше никогда его не увижу. Но к тому времени у меня появятся новые куклы, и вряд ли я стану жалеть о немодной игрушке. 

                                                                                                         

            Мне помнится, была ночь. Я знала, что сплю где-то там, в другом городе, в одном из многочисленных домов, но вместе с тем, я была здесь, в лесу, где сейчас шли по тропике несколько человек. Я смотрела на них чуть сверху. Все были одеты в длинные белые (или чуть зеленоватые) балахоны, кроме одного парня, которого вели в середине группы – он был в самой обычной одежде: белая рубашка, джинсы, ботинки. Именно из его одеяния, можно было заключить, что время происходящего близко к реальному. Ах, как звучит! Тут бы и догадаться, что что-то не то. А между тем, я не понимала, что сплю! Странность происходящего меня насторожила, но никаких выводов не навеяла.

            А человек, между тем, совершенно выделялся из компании: то ли был он заодно с ними, то ли одурманили его чем-то, только глаза его были безразличны, а движения вялы и податливы. Ведут его налево – идет налево, остановили – остановился.

            Мне вдруг стало совершенно ясно, что, кроме этого молодого человека, остальные участники шествия – жрецы. И что сейчас будет совершаться какой-то непонятный мне ритуал, и почему-то сразу захотелось отвести взгляд. Но я все не отводила. То ли не хотела, то ли не позволялось мне этого.

Процессия остановилась возле огромного дерева, наверное, самого старого в этом лесу, участники встали в круг, в центре которого стояло дерево и вдруг один из жрецов толкнул молодого человека в грудь. Тот покорно стал падать, но не врезался в дерево, как ожидалось, а словно бы утонул в нем, как в масле или размягченном грязевом месиве. Дерево приняло пленника, со всех сторон обогнуло его, втянуло в себя, так что остались видны лишь голова и плечи молодого человека, остальное скрылось в недрах лесного гиганта.

            Мне стало страшно.

Но страх не может быть бесконечным, ему нужна подпитка, а ее, этой подпитки – не было, поскольку ничего страшного больше не происходило: фигуры в балахонах равномерно колыхались из стороны в стороны, словно подчиняясь несуществующему воздушному потоку. Дерево ни чем больше не являло своей необычности. Парень не шевелился.

            Постепенно осознание происходящего стало заполонять окружающее пространство и кусочек этого осознания попал и мне. Сразу стало легче. Как прост и незатейлив был смысл ритуала, как понятна оказалась его цель: на несколько минут человек и дерево стали одним целым. Чтобы человек понял, что он немножко дерево, а дерево вспомнило, что такое человек. Крупинки этого знания разлетелись по лесу.

 

            Ритуал закончился. Я знала, что парень жив, но в трансе.

- Теперь – твоя работа, - сказал один из жрецов и вдруг посмотрел на меня в упор.

            И тот час же паника овладела мной. От того, что до этого момента я была лишь зрителем, лишь безмолвным, бесправным свидетелем, но не участником событий. Я ничего не могла изменить или поправить, меня словно и не было до этого момента, и вдруг оказывается, я есть, и я должна действовать, и действовать быстро и этого ждут от меня. И вот паника и ужас приняли решение за меня.

            Что было сил я закричала:

- Очни-и-ись!

            Молодой человек вздрогнул и взгляд его стал осмысленным. Он сразу оценил обстановку, стал высвобождаться из древесных пут, (а дерево поддавалось, помогало этому освобождению, словно и само теперь хотело избавиться от соседа). Наконец парень шагнул на землю, переводя дыхание и покачиваясь от усталости. Он осмотрел окружавших его людей (меня опять «не было»), и не спрашивая ни о чем, побрел обратно, в ту сторону, откуда пришла вся эта компания.

            Наверное, следует отправиться с ним? – подумалось мне. Узнать, как он себя чувствует, и почему выбрали именно его, и часто ли проходит этот ритуал, и кто его вообще придумал…

            Я уже совершенно уверилась в необходимости разъяснений, но в этот момент все тот же жрец сказал:

- Кыш.

            И неведомая сила закрутила, понесла меня прочь, в другой город, где ждал меня уютный дом и теплая кровать.

 

 

                                                                                                         

ПЛАНЫ НА ВОСКРЕСЕНЬЕ

            Это хорошо, что инкубатор работает по выходным, подумала Юлия. Иначе, никак не успеть. А доктор говорил, что непременно нужно хотя бы раз в неделю общаться с малышом. Собственно, малышом-то его пока трудно назвать, так, кокон с бусиной размером с грецкий орех, но это понятно, просто срок еще маленький.

            Юлия взглянула в окно. Череда машин тянулась ровными полосами прочь из города на природу, наверное, к морю или в лес, и только она упорно неслась на своей почти новенькой машинке в рабочие кварталы. Зато без пробок.

            Зазвонил телефон. Юлия включила громкую связь, не отрывая взгляда от дороги.

- Да?

- Юлька, ты где?

- Привет, мам. Я по дороге в инкубатор.

- Ах, да… Ты не забыла, сегодня воскресенье, ты встречаешься с папой.

- Даже не знаю, столько дел. Может, отменить?

            Мамино молчание звучало упреком. Юлька сдалась.

- Хорошо, хорошо, постараюсь успеть. После инкубатора мне еще нужно разобраться со счетами, потом еды закупить, и генеральную уборку никто не отменял…

- Главное, напоминай себе почаще, какая ты талантливая и вообще умница, и как ты все успеваешь. Вот на ребенка решилась. Правда, выращенного, но все-таки своего, родного.

- Пока, мам. Целую.

            С тех пор, как она решила завести ребенка, дни сделались еще короче, чем прежде.

Вообще-то, она хотела троих детей, но уже сейчас понимала, что это нереально. И нереально вовсе не по причине невозможности, это было вполне возможно, и даже почти не трудно, но Юлька понимала, что привыкла к свободному образу жизни, к независимости. С парнями ей не то чтобы не везло, но все от нее что-то ждали и требовали, а это тоже не вписывалось в привычный уклад. Словом, Юлька давно решила, что многодетная семья – это не для нее. Вынашивать дите и мучиться токсикозами ей тоже было некогда, а, по-правде, и не хотелось. Не любила она боль.

            Юлия работала в большой иностранной компании, производящей «полезные кресла». Если вы никогда не слышали о таких, так значит вы не включаете телевизор и не выходите на улицу – ибо пройти равнодушно мимо рекламного плаката с изображением этого чуда – просто не возможно! Вообразите, что вы можете целый день не вставать с «полезного кресла», и при этом иметь все удобства: встроенный пульт управления телевизором; телефон; массажер для спины, чтобы не затекали мышцы; кнопка вызова аварийных служб; встроенный мини-бар; мини холодильник и мини-печь для разогрева еды из этого мини-холодильника; а так же еще масса полезных мелочей, которых вы уж точно не найдете в обычных креслах. В некоторые модели встраивались так же унитазы, но об этом в рекламных плакатах не упоминалось по причине интимности.

            Рабочий день начинался в девять часов и заканчивался около восьми вечера, но Юлия ни чуть не жалела о переработке. Конечно, когда появится малыш, придется перейти на обычный восьмичасовой график.

            Инкубатор напоминал собой обычный роддом или районную поликлинику, те же медицинские запахи, те же беленые потолки, крашеные стены и деревянные двери, только людей в коридорах почти не было, и вместо привычных надписях на дверях «Уролог» или «Терапевт», здесь висели имена и даты, по три ряда на каждую дверь.

            Ее малыш скрывался за предпоследней дверью. Юлия достала электронный ключ, провела по металлической планке.

- Кто? – раздался мягкий, но строгий голос.

- Мама, - ответила Юлька. Дверь послушно отъехала в сторону и задвинулась сразу за ее спиной.

            В комнатке маленькой и без окон, стоял полумрак. По стене располагалось четыре стула, а с потолка свисало три темных полупрозрачных кокона. Юлькин малыш созревал в самом первом.

            Она посмотрела на кокон, такой одинокий, висящий тут в полумраке и тишине. И вдруг чувство любви и стыда за свое отсутствие сжало ее сердце.

- Привет, малыш, - сказала Юлия кокону, подойдя поближе. – Мамы не было целую неделю, ты уж прости. Мама работает, сейчас иногда даже по ночам, очень много дел. А начальник знает, что через полгода мне уходить и пытается загрузить работой, словно в отместку… Зачем я тебе это говорю? Это все глупости, малыш. Вырастай скорее. Тогда я буду петь тебе песни… А хочешь, сейчас спою?

            Она попыталась вспомнить что-нибудь из детского репертуара, но ничего в голову не пришло, и тогда она запела что-то популярное, пропуская слова или заменяя недостающие подходящими. Или не подходящими.

            Потом она рассказала кокону последнюю серию мыльной оперы (ее показывали по развлекательному каналу по будням вечером), и пожаловалась на вредную соседскую кошку, порвавшую чудные дорогие колготки…

            Будильник на часах предательски пискнул. Юлия вздохнула.

- Ничего, малыш. Уж на следующих выходных я обязательно задержусь подольше.

            Она послала воздушный поцелуй кокону.

           

            На обратном пути ей встретился доктор Севатовский. Он часто работал по выходным, Юлия очень уважала его, потому что весь вид доктора внушал уважение. Доктор был похож на доброго дядюшку и знал всех клиенток по именам.

- Юлия, я рад вас видеть сегодня. Добрый день.

- Здравствуйте.

- Уже домой?

- Да… - почему-то ей стало неудобно.

            Доктор Севатовский кивнул и поинтересовался.

- Вы уже договорились с субботним папой?

- Нет еще. Я думала, рановато…

- Лучше договориться заранее. У нас есть подходящие кандидатуры. Или вы хотите вовсе обойтись без папы?

- А можно?

            Доктор пожал плечами как-то неодобрительно.

- Можно, конечно. Но нежелательно. Ребенку лучше иметь обоих родителей, даже если папа будет приходящий. Вы напрасно волнуетесь, папы у нас опытные, проверенные. Они хорошо воспитаны, с прекрасным характером, на все встречи будут приносить игрушки или сладости, тут уж вы договоритесь персонально. Можете заключить контракт на выходной день, или на будний вечер, будний вечер – дешевле. Само собой, контракты пожизненные.

- Хорошо, я, пожалуй, так и сделаю.

- И о няне позаботьтесь заранее. Вы же, я так понимаю, работаете?

- Да.

- Пойдемте, я провожу вас к выходу, заодно уточним графики посещений…

            Они обсудили еще несколько тем, на выходе Юлия расписалась в журнале посещений и попрощалась с доктором.

            Наверное, моя жизнь изменится, думала она, возвращаясь из инкубатора. В моем доме будут появляться посторонние люди и много лишних вещей… Но потом эти люди сделаются друзьями, а вещи станут привычными, и с тем и с другим можно будет легко смириться.

            Вечером - встреча с папой. Надо будет купить ему какой-нибудь подарок. Маленький приятный пустячок. Они всегда встречались по воскресеньям, сколько Юлия себя помнила, и папа постоянно приносил что-то: шоколадку, или красивую заколку для волос, или пластмассовых динозавриков, которых она одно время собирала… Теперь уж пора позаботиться и о нем. Права мама, нечего ссылаться на дела. Кстати, именно сегодня можно сказать ему, что он скоро станет дедушкой. То-то радости будет!

Время от времени повторяется не сюжет, но некая подоплека действия. Так, «за кадром» некоторых сновидений стоит загадочная Контора, все функции которой мне самой до конца не понятны. Или Магистрат – учреждение, по одному названию которого можно догадаться, о причастности его к магии. Я, то учусь там, то преподаю, то просто живу поблизости.

           

ДВОЕЧНИЦА

 

- Так, значит. Там, значит, ваша будет спальня. Это спальня вашей соседки, она девушка скромная, не вздумайте чего там...

- Нет, что вы! – Максим очень убедительно помотал головой. Петровна удовлетворенно кивнула и продолжила показ квартиры.

- Значит, это кухня. А вот тут у нас зал, он, значит, общий. С мебелью поаккуратней. Она, не шибко новая, но это не значит...

- Конечно, конечно, - поспешил успокоить он.

- Так. Телевизор. Работает, - весомо произнесла старушка. – Ну, там у нас балкончик, там ванная с туалетом, кладовочка... тут мой дед бражку когда-то ставил. Самогонку, значит... – она улыбнулась, вспоминая.

            В замке повернулся ключ, Петровна еще больше ожила.

- Вот славненько! Значит и познакомитесь сразу с соседкой.

            Телосложение соседки очень активно просматривалось сквозь немногочисленную одежду: шорты и облегающий топ. Девушка была среднего роста, обычная, с несколько настороженным взглядом и чем-то неуловимым, но заявляющем, что она – студентка.

- Здрасте, - сказала соседка.

- Здравствуй, Катенька, - расцвела Петровна, - а это, вот, значит...

- Максим, - напомнил Максим.

-... твой сосед. Новый.

- А, - без энтузиазма скала Катя. – Очень приятно.

            Она быстро прошла в свою спальню и плотно закрыла за собой дверь.

            Если Петровна рассчитывала на совместное чаепитие – тут она просчиталась. Быстрый уход Катерины смутил домохозяйку, она скоро попрощалась и ретировалась из квартиры, предоставив Максу самому решать вопросы с установлением контактов.

            После работы Максим приехал домой в предвкушении серьезного ужина.

            Он прошел на кухню, поставил пакеты с едой на стол и вдруг подумал, что есть в одиночестве как-то скучно... Он знал, что у Катерины сессия, и что его соседка сейчас нервозная и замученная, и ее лучше не трогать. Но, пожалуй, лишний раз подкормить ее будет весьма полезно.

            Он выложил вкусно пахнущие деликатесы на огромное фарфоровое блюдо и вместе с этим блюдом, вилками и бутылью гранатового сока подошел к спальне.

- Что? – раздалось из-за двери в ответ на его стук.

- Можно войти?

- Входи.

            Максим толкнул дверь. Его взгляду предстало определенно пугающее зрелище: шторы плотно закрывали окно, ни один лучик заходящего солнца не попадал в комнату. Вместо лампы на полу горели в подсвечниках несколько свечей. Всюду в беспорядке лежали книги, тетради, карандаши с ручками и линейками разных форм, и прочие учебные принадлежности.

            Катька сидела на полу и тихо ревела. Когда Макс вошел, она постаралась быстрым движением стереть слезы, но это не получилось, текли новые, и она перестала делать попытки хоть как-то скрыть истерику.

- Чего грустим? Кто-то умер? – участливо спросил он, застыв на пороге с тарелкой в руках.

- У меня сессия. Если я не сдам эту лабораторку – меня не допустят до экзаменов, а потом выкинут из института.

            Макс сел на диван, Катерина безропотно, повинуясь его указаниям, отодвинула книги, застелила стол газетой и принялась с мрачным видом пережевывать пищу.

- Кстати, а где ты учишься? Нет, дай-ка угадаю! В Технологическом? Нет? В Медицинском? Что, опять не отгадал?

- В Магистрате.

            Максим присвистнул. Магистрат – это серьезно.

- И что нужно сделать?

- Надо устроить бурю в стакане воды.

- Разве это проблема? С твоим-то характером! Ладно.  Не реви. У меня как-никак – высшее, что-нибудь да придумаем. Ты на каком курсе?

- На первом.

- Ну, первый, это мы осилим. Давай учебник.

- Там ничего нет, я уже все перерыла!

- Остальные же как-то сдали?

- Сдали...

- И мы сдадим. Ну-ка посмотрим... Ба! Это же подумать только сколько всего бесполезного можно загнать в учебник! "Цели и задачи прикладной магии", ладно, это еще куда ни шло. "Тангенциальное перераспределение потоков энергии при вывертывании подпространственных силовых линий". Надо будет выучить, вместо скороговорки. Ага! Тут попроще: "Концентрирование физических составляющих для бескасательного передвижения предметов на плоскости (масса предмета соразмерна с массой передвигающего)".

- Это я уже защитила. Дай сюда, - она перелистнула страницу. – Вот: "Создание временной грозовой активности в ограниченном пространстве (при влажности воздуха не менее 85%)". 

- Дай мне, - Максим азартно перехватил учебник и нашел нужную главу. Несколько минут он заворожено вчитывался в текст, потом оторвал взгляд от листа и сказал:

- Это кажется просто.

- Элементарно! Только ничего не выходит.

- Значит ты где-то ошиблась.

- Где? Стакан? Вот, пожалуйста, стакан. Самый обычный. Кстати, я в пяти разных пробовала. Вода? Нормальная вода. Заклинание? У меня по чтению заклинаний – пятерка, я ни одного звука не пропущу. Но это тоже не важно, потому что я испробовала все варианты звучаний!

- Тут что-то говориться про влажность воздуха.

- Какая разница! Бывают и сухие грозы!

- Бывают. Но у тебя заклинание на определенные условия.

- Не важно. Я могу долить воды.

            Катя встала, вышла из комнаты, и тут же вернулась с заиндевевшей бутылкой в руках. Она долила из этой бутылки воды в многострадальный стакан, так, что он заполнился почти наполовину. Потом сосредоточенно посмотрела на подопытного, пробурчала заклинание, и... опять разревелась.

- Ничего не получается!

- Откуда ты взяла воду? – задумчиво спросил Максим.

- Фильтрованная, из холодильника.

- Я так и думал.

- Что?

- Не хватает насыщенности водяными парами.

- Ты похож на говорящий учебник.

- Не важно – много воды или мало. Важно, какой она температуры! Холодная вода плохо испаряется. Ее надо подогреть. Тут написано: не менее 85%. Это значит, что если будет чуть больше – не страшно, а вот если меньше...

- Я поняла. Ты думаешь, дело в этом? – спросила она с надеждой в голосе.

- Думаю – да.

            Они быстро нашли кипятильник, установили его в стакане и когда на поверхности показались пузырьки, продолжили эксперимент.

            На этот раз Катерина не торопилась. Она налила себе гранатового сока, спокойно выпила весь бокал, потом расчистила место на полу, поправила подсвечники, установила стакан в центре, мысленно попросив у него прощения, потому что если опять ничего не получиться, то она помнит, где хранится молоток! Наконец, усевшись здесь же на полу, Катерина закрыла глаза и произнесла заклинание.

            Максим с удивлением и радостью наблюдал за тем, что происходило. Сначала пар, идущий от кипяченой воды, завис небольшим облачком над стаканом, не улетая и никуда не сдвигаясь. Постепенно он концентрировался, становился все гуще и темнее, пока, наконец, в нем не показалась первая крохотная молния. Раздался гром, похожий скорее на писк, Катерина вздрогнула и открыла глаза.

- Как красиво, - сказал Максим.

- Получилось, - одновременно с ним выдохнула Катька.

            Буря продолжалась ровно две минуты, потом облачко развеялось, оставив в воздухе озоновый привкус.

- Просто чудо, - сказал он.

- Просто противная лабораторная, - добавила она. – Спасибо, что помог. И за ужин тоже спасибо.

- Ерунда, - отмахнулся Максим, вставая с дивана. – Зови, если что. А главное, не расстраивайся по таким пустякам. Помни – у тебя ценный специалист за стенкой.

            Максим сидел у себя в комнате и думал, какой замечательный сегодня день. Он откинулся на кресле закрыл глаза и вспомнил грозную бурую тучку, в глубине которой сверкали упрямые маленькие искорки.

           

            Я искренне полагаю, что многое из увиденного мной в сновидениях – существует где-то или будет существовать. Не знаю, создатель ли я или просто версия некоего локатора, улавливающего уже существующие версии бытия. Но то, что я несу ответственность за каждое слово – в этом я не сомневаюсь. Иллюзии, которые по моей вине стали достоянием общественности, все равно, что живые существа – им так же больно от непонимания, им так же грустно, когда о них забывают, и они так же радуются, когда сумеют понравиться кому-нибудь. Вздохнет романтичный читатель: «Эх, мне бы туда…», и иллюзия станет чуть-чуть реальнее и ближе. Только руку протяни.

 

 

 

СЕСТРЕНКА

            Сестренка у меня – человек обстоятельный и серьезный, с ней не забалуешь. Это не то, что я – балбеска. Она обо всем подумает, обо всем напомнит, хотя из нас двоих – она младшая, и по логике, именно я должна бы о ней заботиться.

            Вот, скажем, собрались мы как-то попутешествовать. Целый год деньги на дорогу откладывали, и ведь насобирали, да только все никак не могли решить, куда едем-то.

            Однажды сестренка прибежала взволнованная, головой сразу помотала, мол, никакого чаю не надо, а на стол, во всю его ширину, разложила огромную карту мира и подозвала меня.

- Вот. Достала, наконец-то. Смотри, будем выбирать.

            Интересная это была карта. Города на ней были выделены разного цвета кругами, но вовсе не по величине или значимости, а по каким-то другим, неведомым мне категориям.

            Сестренка сразу поняла мое недоумение и пояснила:

- Здесь все просто. Главное, разобраться какие цвета за что отвечают. Смотри. Если город отмечен желтым – это то место, где нам понравиться, зеленый – полезно для здоровья; синий – полезно для ума, что-то там узнаем интересное; черный – куда нам нельзя ехать…

- Это почему?

- По разным причинам. Несчастный случай или разочарование. Но эта карта только для нас и только на этот год, в следующем может все поменяться. Так, не перебивай. Здесь есть еще полосатые обозначения – это то, что хорошо для нас по отдельности…

            Целый вечер мы обсуждали карту и продумывали маршрут. Перед нашими глазами мысленно рисовались «заоблачные дали» и прочие заманчивости странствия, а чудесная карта деликатно корректировала наши фантазии своими советами. Теперь совершенно определенно мы знали, куда покупать билеты, а после принялись обсуждать, какие вещи стоит брать с собой, и прочее, прочее.

            Если еще вчера сама дорога была не явной и словно бы совсем не обязательной, то уж теперь в ней не было никаких сомнений!

            А все – сестренка. Без нее бы, уж и не знаю, тронулись бы мы с места? Я-то вряд ли бы догадалась, с чего на самом деле начинается отпуск. И сама поняла, и других предупреждаю: путешествовать без карты – верх легкомыслия.

 

                              

            Вдруг выключили свет.

Сразу же из каждой щели, почти незаметной днем, повылазили вечерние сумерки.

            И вот они уже носятся по моей комнате, рассыпаются в разные стороны от света моего фонарика или фар проезжающей мимо дома машины. Или делают вид, будто никого, кроме меня в комнате нет: притаятся, затихнут. Но только лишь я отвернусь - начинают дурачиться за моей спиной и всячески корчить друг другу рожи. Делают они это совершенно бесшумно, и не так-то просто уличить их в неприличном поведении.

            В доме напротив тоже не горят окна. Многие люди, чтобы не оставаться с сумерками один на один, зажгли керосиновые лампы или свечи, пьют на кухне холодный чай и беседуют друг с другом.

            Меня свечка от сумерков не спасла. Какой-то особо наглый сумерек подкрался ко мне сзади и, видимо, хотел дотронуться до моего плеча, но я, заметив боковым зрением какое-то движение, резко обернулась... Сумерек быстро отпрыгнул и притворился тенью старого зеленого абажура. Свеча, взволнованная моим поворотом, отбросила на стены живые тени... Они накинулись на меня!

            Но тут зажгли свет. Перепуганные сумерки сиганули в окно. Некоторые, менее проворные, остались в комнате, но им пришлось потесниться под шкафом. Пожалуй, их стоило даже пожалеть - место под шкафом не самое интересное в моей комнате.

            Я потушила свечку. Люди в доме напротив, наверное, тоже обрадовались свету и уже забыли о том, как сумерки пугали их в темных коридорах, или притворялись непонятными живыми тенями ...

Теперь эти сумерки на улице. Там холодно, но я знаю, сумерки совершенно не боятся холода, даже, наверное, любят его. Они носятся сейчас по городу, заглядывают в окна и играют в пятнашки в пустынных закоулках.

            Пора спать. Вечерние сумерки тоже скоро уснут. Они потеряют былую резвость, обрастут длинными тяжелыми тенями и до утра проваляются на пустых улицах, сквозь сон лениво двигаясь за ходом луны. Они и не вспомнят обо мне. И хорошо. Очень уж я их боюсь. Хотя и понимаю, что они совершенно безобидны.

 

 

 

 

ОПАСЕНИЯ КУХОННОЙ ПРЯНОСТИ

 

 

- Карри! Ты видела? Ты это видела?

- Что? – спросила я, вытирая тарелку.

- Они опять поругались, - доверительно сообщил Венчик. – Но этого мало. Хозяйка сказала, что следующий раз она не станет спорить, а просто уйдет из дома. Она сказала, что жалеет, что вышла замуж за хозяина, и еще, что…

- В сердцах-то чего не наговоришь, - улыбнулась я, пытаясь его успокоить. – И раньше они ссорились. То больше, то меньше, то громче, то тише. Почему тебя это так взволновало?

- Мы все созданы из чего попало! Если госпожа разлюбит своего мужа – мы погибнем! Все! Капут карьере! Она сама не раз говорила, что способна удерживать в нас жизни только пока любовь не прошла!

- Но рано или поздно это должно было случиться, - возразила я. – Они уже десять лет женаты.

- Ты не веришь в любовь до гроба?

- Верю. Если до этого гроба не долго ждать.

            Венчик грустно покачал головой.

- Мне говорили, что пряности выдыхаются со временем, но я надеялся, что тебя это не коснется – ты все-таки так долго уже человек. Неужели тебе все равно? Я и у Тубуса спрашивал, и Камея со мной согласна, все волнуются, кроме тебя!

- А Наждачку ты уже заразил своей паникой?

- Нет, я его не нашел. Он возился в своей мастерской, а потом, наверное, в город поехал каких-нибудь железок докупить.

- Вот и замечательно, что не нашел, и не ищи. А встретишь – не делись с ним этой всей чепухой.

- Чепуха? Чудно! Я же еще и дурак, по-твоему?

- Не дурак, но паникер. Что хорошего, что ты всех нас на уши поставишь? Ну, подумай сам, что мы можем сделать? Соберемся все впятером, подойдем к хозяйке, и попросим дорогого супруга любить как прежде, и ни в коем случае не бросать! Чудесно.

            Он посмотрел на меня с кривой усмешкой и укоризненно покачал головой.

- Вот, по-твоему, это смешно, да?

- Надо же, суп пересолен. Никуда не годится.

- Суп? Это то, что тебя по-настоящему волнует? Карри, я тебе только что сказал, что вся наша жизнь под угрозой!

- Послушай, Венчик. Ни я, ни ты ничего не можем исправить. Просто постарайся хорошо делать свое дело – это, что от тебя требуется, и что от тебя ожидают. Нам и так повезло больше, чем остальным: мы узнали, как это – быть кем-то еще, а не только тем, кем ты появился на свет. Это – уже замечательно, правда?

            Венчик обиженно надул щеки и отвернулся. Конечно, он был не согласен.

- Ты старая упрямая кухарка! – наконец сообщил он расстроено.

- А ты молодой симпатичный балбес. Но, боюсь, это не освобождает тебя от твоих прямых обязанностей. Иди, накрывай на стол.

            Венчик взял поднос и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни.

            Как бы посуду не побил, подумалось мне. В сервизе и так не хватает двух чашек.

 

 

            А еще: было нас три сестры, и я – младшенькая. И вот беда – две старшие сестрички, как положено, бессмертные, а я, бедняжка, - с самым обычным набором нездоровья. То бишь – смертная. Все меня очень жалели, да и я себя, признаться, не меньше оплакивала.

            Проснувшись, я поняла, что легко можно заработать комплекс и на ровном месте – многое зависит от тех, кто нас окружает.

                                                                                                                       

 

КОГДА УШЛИ КЕНТАВРЫ

            Мы стояли на берегу речки.

- Пойдешь на праздник? – спросила я.

            Якуша поковырял копытом землю.

- Не знаю. Там Люсинка будет, а мы с ней в ссоре.

- Вот и помиритесь заодно.

            Он упрямо помотал головой. Якуша, как и все кентавры, был чрезвычайно гордым. Первым пойти на примирение он считал ниже своего достоинства.

            Когда люди и кентавры устраивали совместные праздники, приходилось учитывать массу особенностей, чтобы и тем и другим было удобно. Например, высота столов корректировалась, и то, что стояло на столах, и кого с кем рядом посадить, чтобы не вышло драки… Кентавры бывают вспыльчивы. Но еще они мудры. И они хорошие друзья, например, мы с Якушей дружим с самого детства.

Я посмотрела на своего приятеля и заметила, что на его шее висит маленький кожаный мешочек. Интересно, зачем он? Раньше думала, что просто – украшение…

- Давно хотела тебя спросить: что это за мешочек на твоей шее? Ты же носишь его, сколько я тебя помню. Да?

- Мне отдал его отец, когда я произнес первое слово.

- А если бы ты оказался немым, он бы его отдал? – пошутила я.

- Нет, - совершенно серьезно сказал Якуша. – Немой кентавр не сможет передать наследнику легенду о роде.

- Легенда? Это интересно! Расскажи, если не секрет? Никогда не слышала легенду кентавров. Вы все ее знаете, или только ты?

- Перестань тараторить, - попросил он. – И не надо так волноваться, это не секрет, я тебе расскажу. Ты когда волнуешься, всегда тараторишь и задаешь одновременно много вопросов. Вот как мне теперь прикажешь отвечать?

- По порядку.

- Запомнишь тут… Ладно. Легенду знают все кентавры, но мешочек есть только у меня. Не слышала ты ее, потому что передается она на языке кентавров, а не на человеческом. И потом, это не повод для праздной болтовни. Суть истории в том, что когда-то все кентавры жили в прекрасной стране, называемой Коржеань. Кентавры никогда не уходили за пределы Коржеани, мы вообще не странники. Но однажды наследный принц страны…

- У вас есть наследный принц?!

- Наследный принц есть у Коржеани. Мне продолжать?

- Конечно.

- Он пропал. Кентавренок убежал из страны. Не знаю, что его потянуло отправиться в другие земли, может, романтика, может, его похитили – сейчас об этом никто уже не помнит. Несколько семей из высшей касты решили отправиться на его поиски. Но кентавры могли заблудиться, не известно, как долго им пришлось бы провести в пути. Тогда старейшины создали голема, чтобы тот запомнил дорогу и смог вернуть племя в Коржеань.

- И что случилось? Вы нашли пропавшего кентавра?

- Не знаю. Наверное. Иначе до сих пор искали бы.

- А голем? Он куда делся?

- Люди разбили голема, чтобы кентавры не смогли вернуться на родину в Коржеань. Кто-то полагал тогда, что из кентавров выйдут неплохие рабы…

- Какой ужас, - воскликнула я. – Но ведь сейчас так никто не думает! И мы живем все вместе, и помогаем друг другу…

- Все так. Все так.

- А при чем тут мешочек?

- Старейшины вырастили специальную траву, ее семена оживили голема и хранили его память о тех местах, где были собраны. Когда голема разбили, мой далекий предок собрал эти семена, уж не знаю зачем… Так и переходит – от отца к сыну. Вместе с легендой.

            Я задумалась. Вот оно как… Я-то всегда считала, что кентавры – коренные жители этих земель.

- Но ты же не можешь скучать по своей Коржеани? Ты никогда ее не видел.

- В сердце каждого кентавра есть частичка его родины, мы рождаемся с этим. И эта тоска отравляет наши сердца. И так будет вечно.

- Ха! Не зарекайся! Может, найдете еще свою Коржеань, вы же не пытались!

            Якуша посмотрел на меня с укоризной.

- У тебя дыра между ушей, ничего в голове не застревает. Я же объяснял: голема разбили.

- Другого слепим. Семена же остались! По крайней мере, попробовать стоит, как ты думаешь?

            Якуша нервно сглотнул. Потом стал переступать с одного копыта на другое и нервно помахивать хвостом. Давно я не видела взволнованного кентавра. Кажется, я вообще никогда не видела, чтобы кентавры волновались.

- Слепить голема? Ну конечно… почему бы и нет? – проговорил он.

            Наше общее решение слепить голема вылилось в предсказуемую картину: я сижу на берегу и вожусь с песком, а Якуша топает взад-вперед по пляжу, смотрит себе под ноги и бормочет что-то не разборчивое. Раз только он остановился около меня и скептически поинтересовался:

- И что ты лепишь?

- Как что? Голема.

- И на кого, по-твоему, он должен быть похож?

- Ну… - я замялась, припоминая все, что слышала о големах, - на такого глиняного или песочного человека.

- Балда. Это человеческий голем похож на человека. А голем кентавра должен быть похож на кентавра!

- А-а… - сообразила я. – Ну, конечно. Это вполне логично.

            Пришлось переделывать почти законченную работу. Надо отдать должное Якуше – он успел сгонять в деревню и принести мне ужин. Потом он принес факел, хотя кентавры не любят огонь и считают, что ложиться спать надо вместе с солнцем. Но солнце уже утонуло в ближайшем леске, а я все еще работала.

Когда я закончила лепить голема, Якуша сладко спал в трех метрах от меня. Я аккуратно сняла с его шее мешочек с семенами, сделала с големе углубление и высыпала туда все содержимое. Подумала, что если ничего не получиться, то завтра просто разгребу песок и соберу обратно семена. Потом я легла на песок рядом с Якушей и уснула.

            По утру я проснулась от звонкого хохота. Маленький голем, ростом с обычного подростка кентавра, носился по зеленому лугу, сбивая капельки росы со спящих ромашек.

- Мне нравится это место! И эта река! И этот лес!

- Лучше бы ты сделала немого голема, - проворчал Якуша, но так радостно, что это и на ворчание-то не было похоже. – Теперь он весь в тебя, такой же болтун!

- Если бы ты вчера больше участие принимал, в нем бы и от тебя кое-что было.

- Интересно, он знает, куда идти? Еще один бестолковый кентавр – это не то, что нам нужно.

            Я пожала плечами.

- Чудо, что он вообще есть. Давай ему имя придумаем?

- Думай. А я пойду в деревню и соберу всех.

- Зачем? Знакомиться?

            Тут Якуша посмотрел на меня и вздохнул.

- Теперь все будет по-другому. Ты это понимаешь? Мы скоро расстанемся.

- Да?.. – растерялась я.

            Постепенно мысли стали собираться в моей голове. Вчера наша затея казалась мне не более, чем безобидной шалостью, которая не может привести ни к каким последствиям. Скажем прямо, я просто не верила, что что-то получиться. Я не думала об этом, но, наверное, предполагала проснуться утром рядом с обычной кучей песка.

            Через два дня кентавры покинули наши земли. Они уходили не торопясь, унося с собой лишь самое необходимое. За эти два дня мне пришлось выслушать много укоров от людей и растерянные благодарности от кентавров. В целом, многие считали меня лишь рукой судьбы и удивлялись, почему никто до нас с Якушей не догадался создать голема, это казалось сейчас таким очевидным…

            К слову сказать, я не была уверена, что голем отыщет Коржеань. Поэтому на всякий случай положила в мешочек Якуши семена разных растений, собранные около нашей деревни, чтобы голем смог найти место, где они выросли. Если кентавры захотят вернуться – у них есть еще одно пристанище, где их любят и очень ждут.

                                                                                             

 

            Утро выдалось невзрачным и ветреным. Я шла вдоль железной дороги, сначала по шпалам, потом – рядом, по тропинке. Почти сразу за железнодорожной насыпью плескалось море. Сегодня оно было неприветливым, холодным даже на взгляд, и совсем серое, без отражений. Вскоре показался знакомый гранитный валун, утопающий в высокой траве. Я подошла к нему, села, и принялась ждать поезд.

            У некоторых людей существует привычка приходить заранее. Каждый понимает, что самолет не улетит раньше положенного, и автобус не отправится в путь за пять минут до графика, а значит и не приедут те, кого ты встречаешь - раньше. Вот опоздать – пожалуйста, это никого не удивит. Наверное, эти лишние минуты ожидания нужны для того, чтобы подготовиться к встрече с тем, кого ждешь, в последний раз решиться на нее, даже если все давно решено и обдуманно, и словно приблизить этот момент…

            Наконец, по рельсам пробежала чуть заметная дрожь. Затем послышался шум, сначала отдаленный, но постепенно все нарастающий, и вот показался поезд, и заглушил и море и шум ветра, только мое сердце билось сильнее, чем этот грохот. Я подскочила на ноги.

            Первый вагон промчался мимо меня и тут же поезд исчез. И моря не стало. Хотя размеренный стук колес отчетливо был слышан, но вместо привычного пейзажа мне открылся другой: детская площадка в окружении типовых пятиэтажек, несколько деревьев и большая песочница.

На песке сидели двое: мужчина и двухлетняя девочка. Они смотрели в мою сторону. Девочка заметила меня, радостно замахала ручкой и вскочила на ножки, стремясь броситься ко мне, но мужчина осторожно удержал дочку и зашептал ей на ухо что-то, (мне не слышно было что, из-за шума невидимого поезда). Девочка успокоилась, устроилась у папы на коленках и принялась молча, но очень выразительно улыбаться.

            Мужчина тоже улыбнулся, но нерешительно, словно прогоняя мрачные мысли, потом приложил ладонь к губам и послал мне воздушный поцелуй. Я сделала вид, что поймала этот поцелуй и прижала сжатую руку к груди, словно передавая поцелуй сердцу…

            Секунды летели, а я смотрела и не могла насмотреться. Мне казалось, что с прошлой встречи девочка подросла, что брюки у ее отца износились, но кричать об этом не имело смысла, я знала, что меня не услышат. Мы просто смотрели друг на друга, а мысли лихорадочно проносились в моей голове, исчезая, но оставляя после себя ощущение уюта и горечи. Я пыталась запомнить каждую мелочь, чтобы потом сравнить эту картинку с предыдущей и попытаться угадать, что я увижу в следующий раз.

            Как всегда неожиданно, я поняла, что вот сейчас – все кончится. У меня осталось мгновение на то, чтобы насладиться этим видением, и тут последний вагон пронесся перед моими глазами, а за ним открылось равнодушное море и узкая полоска каменистого берега.

            Поезд исчез вдали, унося вместе с перестуком колес очарование дальних странствий.

Море плескалось совсем рядом, волны бились о берег и брызгами разлетались вокруг. Капли попадали мне на лицо, и я поняла, что у моря – соленый вкус.

 

 

ТРАДИЦИЯ

 

            Если для большинства людей четырнадцатый день рождения – значимое и приятное событие жизни, то для Лёни именно этот приближающийся день был тяжелым испытанием. Начать с того, что мама за три недели стала недвусмысленно намекать на необходимость взяться за дело.

- Лёня, ты уже почти совершеннолетний, тебе пора собирать крылья.

- Мам, я не хочу летать.

- Ну хватит, хватит капризничать. Это было интересно в восемь лет, но в четырнадцать – уже не смешно и не уместно. Не вынуждай нас с папой отправлять тебя за покупными – это дурной тон. Тебе же самому будет потом неудобно перед друзьями.

            Лёня покивал, что-то пробурчал в ответ, но за крылья так и не взялся. И вовсе не потому, что не хотел или ленился! Кстати, соседской девчонке он помог смастерить первые крылья еще два года назад, и вообще неплохо разбирался в моделировании. Но вот сам полет…

            Конечно, как и все дети, Лёня летал с родителями с самого рождения. И речь о страхе высоты идти тут не может. Но Лёня прекрасно понимал – стоит ему только надеть крылья, и ничего уже нельзя будет изменить.

            Ночью, когда все уснули и тишина на улице обрела почти осязаемый звон, Лёня выполз из-под одеяла, оделся и тихо вышел из дома. Путь его лежал за город, это было недалеко, потому что домик его родителей стоял почти на окраине. Здесь, рядом с небольшой уютной рощей протекал ручеек. Он никогда не пересыхал, даже зимой из-под снега был слышен его задорный перекат, и мальчик подружился с этим ручьем и часто доверял ему свои беды и радости.

            Лёня сел на небольшой каменный выступ, который в темноте почти не был виден, и собравшись с мыслями заговорил:

- Я пришел принять решение, - сказал он ручью. – Меня мучают сомнения, я понимаю, что должен что-то выбрать.

            Ручей приветливо журчал, и паренек, воодушевленный этой приветливостью, продолжил:

- Скоро мне четырнадцать лет. Это – особый возраст. Мне положено получить собственные крылья. Родители говорят, что это значительно упростит и облегчит мою жизнь, и наверное, они правы, но…

            Он замешкался, стараясь поточнее объяснить то, что его волнует.

- Но в том-то и дело, что я не хочу все упрощать! Мне нравится ходить по земле! Каждый шаг до своей школы кажется мне особенным, он не похож на предыдущий шаг и совсем другой, чем последующий. Мне нравится ощущать свою тяжесть и тяжесть своих ног и камешки на дороге. Мне нравится, как трава прогибается подо мной, а потом вновь встает, мне нравится, как разлетаются капли в луже, если прыгнуть в самую ее середину…

- Тогда откажись от крыльев, - проворковал ручеек, или это ветер прошелестел ветвями?

- Родители обидятся. И расстроятся. Это – давняя традиция, и с тех пор, как изобретены крылья, каждый человек с четырнадцати лет начинает летать. Полет – это прекрасно… Так все считают. Даже я так считаю.

- Тогда, в чем дело? - прошептал ручей. Или показалось? – Ты можешь и летать и не летать, когда вздумается.

- Нет, - Лёня покачал головой. – В том-то и дело, что не могу. Стоит мне только сделать крылья, стоит только начать ими пользоваться – и все. Я стану таким же, как и все. Я так же разучусь ходить. Мне это не нужно будет. Ведь летать – так просто и так быстро, и так прекрасно… Я знаю себя, я не смогу отказаться. Все, что я могу – это не позволить себе с самого начала иметь эти крылья!

- Чего ты боишься? – спросил ручей. Впрочем, возможно, это проскрипела сойка в далекой чаще.

- Я боюсь потерять себя, - помедлив сказал паренек. - Стать кем-то другим. Я чувствую, что это вот-вот произойдет. И все зависит от того, какое решение я приму. Если я попытаюсь объяснить свое мнение, меня не поймут. Это сочтут странным или просто подростковым кризисом. Отправят к психиатру, начнут проводить разъяснительные беседы… Я не смогу летать с классом в походы и участвовать в парадах. Скорее всего, одноклассники будут надо мной смеяться. А если я соглашусь с традицией, сделаю себе крылья, да даже куплю – не важно, то… понимаешь, я наверняка буду счастлив! Мне понравится летать и я, конечно, найду в полетах массу преимуществ… но… но я стану таким же суетливым и занятым, как и все. Чуть утро – я побегу надевать крылья, чтобы пролететь над городом и научусь читать топографические карты, чтобы мотаться с друзьями на дискотеки в другие города. У меня появится масса нужных дел… И скорее всего, я уже не найду время, чтобы прийти сюда. Здесь неудобное место для посадки, и я буду просто пролетать над тобой, и все не находить времени, чтобы прийти пешком. Я думаю, я вообще перестану ходить пешком.

            В темноте казалось, что ручеек прислушивается к словам друга, и некоторое время Лёня просидел молча, потом наклонился и окунул лицо в прохладную воду – это был их ритуал с самого детства. Ритуал прощания.

- Прощай, - сказал Лёня. Вода капала с лица на рубашку и на землю, но это казалось неважным. – У меня еще два дня на размышления и я не знаю, что решу. Возможно, мы больше не увидимся.

            Ручеек от рождения был оптимистом, как и все ручейки, и он надеялся на скорое свидание с другом. Он даже проворковал вдогонку «до встречи»… Впрочем, может это всего лишь сухие листья упали на землю? Все-таки, осень скоро.

 

            Четверг – странный день. Про него не до конца все ясно. По четвергам приходят в голову необычные мысли, и непонятно даже, с чего бы это такое вдруг подумалось.

            В четверг Президент издал указ, предписывающий другим принимать человеческий облик. Сразу заполонилось вокруг домовыми, подвальными, чердачными. Невесть откуда появились бродячие тени, неуклюже пытаясь выдать себя за собственных хозяев.

            К вечеру повылазили странноватые сони – хранительницы снов. Уселись у изголовья кроватей и наперебой принялись нашептывать сновидения. Какой уж тут сон! Теперь и голоса их сродни людским – что за толк от такой помощи!

            Вся эта братия без документов, без прописки селилась на прежних своих местах обитания, но теперь уже гласно, шумно, и в иных домах насчитывалось до семнадцати особей. И это еще если учесть, что не все узнали об указе, и не все узнавшие ему подчинились.

            Словом, уже ко вторнику указ этот отменили. И правильно, конечно. Нельзя принимать четверговые решения всерьез.

            Все вернулось на свои места. Опустели пруды – теперь кикиморы сделались призрачны, как прежде. В домах воцарился прежний покой.

            Иногда только забредет непонятный, спросит, не нужна ли лишняя тень? А потом поблагодарит за кусок пирога и поковыляет дальше, по дороге, через лес. За лесом расположен большой город, а в городах, как известно, легче найти работу. 

УБЕЖИЩЕ

            Максим остановился у рекламного щита, достал телефон и набрал номер.

- Оператор службы уединения, - раздалось в трубке.

- Я хочу заказать убежище.

- На имя…?

- Максим. Без фамилии. Просто Максим.

- Заказано. Оплата по факту пребывания.

            Он не был уверен, что ему это нужно, но глупо было бродить по улицам или жаловаться приятелям на корявости судьбы. В конце концов, убежища для того и созданы, чтобы в них прятаться от жизни и страдать, пока не надоест.

            Если смотреть отстраненно, здесь было даже красиво: здание Убежища было врезано в сопку и все двадцать семь этажей обрамлялись зеленью цветущих кустарников. Создавалось впечатление надежности и защищенности.

            Максим оставил машину на охраняемой стоянке и прошел внутрь корпуса. Здесь было тихо. Просторный холл освещался тусклыми фонарями «под старину», висело несколько картин и стенд с фотографиями, наверное, местная «доска почета».

            Молодой человек прошел вперед и остановился у длинного стола, за которым сидел одетый в униформу человек.

- Забронировано на имя Максим, - сказал Максим.

- У нас впервые? – спросил портье (или как они тут называются?).

- Да.

- Поясню: все номера обозначены буквами алфавита, а не цифрами, как вы, возможно, привыкли.

- Какого именно алфавита? – спросил Максим, сам не зная зачем.

- Русского. Там букв больше. У вас – восемнадцатый этаж, буква «З». Примите ключ и распишитесь вот здесь, пожалуйста. Лифты – там.

            Максим расписался, взял электронную карту и последовал, куда указали. Что я делаю? – мелькнуло в голове.

            Он вошел в лифт одновременно с женщиной, лет сорока.

- Какой вам этаж? – спросил Максим.

- Восемнадцатый.

            Голос у женщины оказался глухой и какой-то надтреснутый, словно говорила она через силу. Но тут же Максим понял, что незнакомка просто сдерживает слезы.

- Значит, соседи, - добродушно сказал он и нажал кнопку.

            Двери закрылись… и тут женщина разрыдалась. Она не могла остановиться, она закрывала руками лицо, пыталась сдержать приступ и наконец ей это удалось.

- Простите, простите, молодой человек, - произнесла женщина между всхлипами. – Мне так неудобно… Просто сил нет терпеть. Как нахлынет…

- Могу пореветь с вами за компанию, - сообщил Максим. – У меня тоже повод есть. Я, правда, думал, дойти до комнаты, но лифт – тоже подходит.

- Спасибо, что говорите со мной, - вздохнула она и полезла в сумочку за платком. – Меня зовут Марина. Хотя это неважно, конечно…

- Максим, - тут же представился он.

            Дама достала платок и осторожно вытерла под глазами размазанную тушь.

- Очень приятно, Максим. То есть, не то чтобы мне сейчас кто-то нужен, я вообще не знаю, что мне нужно, но спасибо, что не издеваетесь надо мной. А вы здесь работаете?

- Нет. Я такой же клиент.

            Женщина взглянула на него внимательнее, и на ее заплаканном лице отразилось удивление.

- Вы – клиент? У вас что-то случилось? Вы несчастны? Не может быть!

- Почему?

- Вы – такой симпатичный молодой человек, какие у вас могут быть проблемы? Девушки наверняка от вас без ума, одеты вы хорошо, значит обеспечены… Болезнь? Нет, - возразила она самой себе, - не похожи вы на больного.

            Лифт дернулся и остановился. Створки расползлись в сторону. Максим пропустил женщину вперед, она сразу подошла к двери с буквой «С» и вставила электронный ключ в прорезь. Замок квакнул, но не открылся. Максим невольно остановился, наблюдая, как Марина пытается открыть дверь. Еще немного и женщина опять разрыдается, это было написано у нее на лице.

- Давайте, я помогу, - предложил он.

- Сломано…

- Я попробую.

            Она протянула ключ. Замок послушно квакал, но не поддавался.

- Безнадежно, - она махнула рукой. – Придется спускаться вниз, менять номер. Хотя… я могу прореветься и под дверью. Это, в общем-то и не важно. Может, коридорные появятся, хотя они здесь редко ходят, чтобы клиентам на глаза не попадаться.

- Вот, что… - неожиданно для самого себя предложил молодой человек, - пойдемте ко мне. В конце концов, это – убежище, будем прятаться вместе, авось спрячемся.

- А… это удобно? – неуверенно спросила она.

- Вполне, - заверил Максим.

            Марина нерешительно пожала плечами, потом так же нерешительно кивнула. Без труда номер под буквой «З» открылся, и они вошли внутрь.

Здесь было прохладно и пахло увядшими георгинами. Запах был слабый, необычный и чем-то трогательный. Комната была обставлена просто, без изысков: длинный диван, два кресла по сторонам, перед диваном – журнальный столик, на столике – библия в коричневом переплете. У стены – умывальник и зеркало (Марина сразу же подошла к зеркалу и стала приводить себя в порядок). На стенах висело несколько картин, в основном пейзажи, а сами стены были оформлены рядами жизнеутверждающих и не слишком жизнеутверждающих надписей, которые издалека казались просто замысловатыми узорами, и лишь при приближения узоры складывались в буквы, а буквы – в слова. Максим разобрал несколько: «Букашкам тоже больно»; «Пробеги десять кругов по кварталу и забудешь, о чем плакал»; «Ты – актер в шоу своей жизни».

- Знаете, Максим, у каждого возраста – свои кризисы, - произнесла женщина. - Я помню, когда мне исполнилось тридцать, я проревела весь свой день рождения, а сейчас – что угодно отдала бы, чтобы снова стать тридцатилетней.

- Подождите пока вам стукнет шестьдесят, - посоветовал Максим. – Тогда сегодня вам может быть покажется сказкой.

            Женщина рассмеялась, закивала, потом вздохнула и отошла от зеркала.

- Может быть, хорошо, что мы так вот вместе застряли, - сказала она, опускаясь в кресло.

Максим сел на диван и приготовился слушать: ему показалось, что сейчас последуют откровения, и он не ошибся.

- У меня проблемы. С мужем. Вы не думайте, я не стану вас загружать, мне просто нужен взгляд со стороны.

- У вас нет подруг?

- Есть, дело не в этом. Мне нужен мужской взгляд, я хочу понять мужа, а не просто обругать со всех сторон. Понимаете, мужчины и женщины несколько по-разному смотрят на события. Например, мои подруги всегда будут говорить, что я права, даже если это не правда. А вы – человек посторонний, правда? Вам-то зачем мне врать. И потом, вы – мужчина, возможно вы просто объясните… Ладно, без предисловий. Я замужем, у нас есть ребенок, четыре года ему. Муж у меня иногда пьет, то есть он не то, чтобы алкоголик, но бывает с ним – на выходные или на праздники загуляет, так лучше и не подходи. А тут Дениска заболел. Денис – это сын. И так сильно заболел, пришлось скорую вызывать, я на работу сразу позвонила, отгул взяла… В общем, врач приехала, выписала лекарства. Я мужу рецепт протягиваю и деньги, говорю, мол, сходи в аптеку. Ну он и ушел. Час нет, два. Я уже думала, вдруг что случилось, аптека-то совсем рядом. Потом решила, может, какого лекарства там не оказалось, так он в центральную поехал… А он заявляется ночью, пьяный, на ногах едва стоит… деньги все пропил, а рецепт и из кармана-то не доставал…

            Женщина с силой сжала губы, чтобы опять не заплакать. Это помогло, она глубоко вздохнула и развела руками.

- Вот и вся история. Примитивно, правда? Рассказываю, и сама слышу, как банально звучит. Но ведь он не был таким! Он меня на руках носил, говорил, что жить без меня не может! А как Дениску любил…

- Что вы думаете делать? – спросил Максим.

- Не знаю… Я боюсь, вдруг я его брошу, а он и сопьется. Я же себе не прощу…

- Мне кажется, вы пытаетесь жить за другого человека.

- Это как? – удивилась Марина. Она даже всхлипывать перестала.

- Вы спрашивали моего совета, хотите, чтобы я помог вам понять мужа. Но я не могу этого сделать. Он поставил под угрозу жизнь ребенка, жизнь своего ребенка, и сделал это осознанно, в угоду своим прихотям и слабостям, а я этого не понимаю и не принимаю. Ваше дело, мириться с этим или нет. По моему опыту, женщины обычно мирятся. И мужчины позволяют себе деградировать дальше и дальше. Ваши спасательные порывы или озлобят его или вызовут презрение. Спасти себя может лишь сам человек.

- А… как же специалисты? – робко возразила Марина.

- Специалист может открыть, обозначить проблему. Может и помочь, но только в том случае, если человек сам ищет этой помощи.

- Вы думаете? – задумчиво произнесла она. Но тут же попыталась вернуться на оправдание: - Но, где я найду лучше? Вот разведусь я, и что? Мне не двадцать лет. А мужики, они все козлы… простите.

            Максим покачал головой.

- Если полагать, что все мужики козлы, а бабы - дуры, то можно себе позволить быть или дурой или козлом. Это снимает ответственность. А вы попробуйте представить, что где-то есть человек, созданный специально для вас, и – не козел. Вам лишь надо создать себя специально для него…

- А вдруг такого нет? – перебила Марина. – Или я не найду?

- Во-первых, под лежачий камень вода не течет – надо искать. Во-вторых, решение принимать вам, я не психолог, вы просили моего мнения – я его высказал. А в третьих… мне кажется лучше оставаться в одиночестве, но осознавать, что мир населен достойными, пусть и не доступными людьми, чем провести всю свою жизнь в окружении козлов.

            Они проговорили еще почти час, и под конец Марина уже и не вспоминала ни о муже, ни о своих бедах. Она даже несколько раз улыбнулась.

Максим тоже отвлекся. Он не забылся, но, выслушивая другого человека невольно встал на позицию стороннего зрителя и с этой точки зрения увидел и свое несчастье. И оно оказалось не так уж велико. Теперь с ним можно было справиться.

            После ухода Марины, молодой человек еще некоторой время походил по комнате, почитал надписи на стенах, а потом решил, что пора возвращаться домой.

            Он расплатился у портье и направился к выходу.

            Что-то привлекло его внимание, и Максим остановился у «Доски почета». Это был перечень сотрудников: доктора, администраторы, психологи и обслуживающий персонал. Максим смотрел не отрываясь на фотографию в самом углу: «Фролова Алла Николаевна. Старший психолог», значилась надпись. Это была Марина.

            Она не клиентка, - неожиданно понял он. Она здесь работает. И… это была ее работа! Забавно… она не утешала меня, даже горести мои не выслушивала, она заставила меня утешать ее. И сам наговорил ей то, что, по идее, могла бы сказать мне она.  Но ей я, возможно, не поверил бы. Или не услышал бы. А самого себя я услышал, убеждая ее – убедился сам… Как это получилось?

            Алла-Марина улыбалась с фотографии и взгляд ее будто говорил: «Ты сам все знаешь, просто следуй своим советам. И все будет хорошо.».

            Следующий сон был краток и совсем, кажется, не интересен, если судить о нем со стороны. Что может быть интересного в автобусе, подъезжающем на небольшую площадь. Из автобуса выходит единственный пассажир, и я иду ему на встречу, радужно улыбаясь. Всего мгновение я вижу его глаза.

            Но как много понадобилось слов, чтобы описать это мгновение.

 

 

 

                                                                                                         

 

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ГОРОД (СТИКСТОН – 24)

            Каждый день зеленый автобус с оранжевыми полосками отходил со станции в одно и то же время. Наверное, это единственный автобус, у которого не менялось расписание, и который никогда не опаздывал, словно обычные явления, вроде непогоды или проспавшего водителя его не могли коснуться.

            Раньше я всегда обходила стороной этот уголок на станции, и не только я – здесь редко появлялись здоровые люди. Мы предпочитали не говорить, не думать и не замечать остальных. Мы… А теперь вот я в другой команде.

            Болезнь оказалась неизлечимой и очень заразной. Хуже всего, что внешне ее симптомы никак не проявлялись, даже напротив, человек начинал чувствовать себя бодрее, переставал простывать, сами собой залечивались дырявые зубы и опухоли, если таковые имелись, восстанавливался сон, пропадали головные боли. Но ровно через два года плюс-минус неделя, человек неожиданно рассыпался на кусочки. Эти кусочки просачивались через все, что встречалось на пути: дерево, металл, землю. В пробирке не удержать образец – он прольется через ваши пальцы, через стол и пестрый линолеум, а потом пройдет сквозь фундамент здания и исчезнет в недрах планеты.

            Людей охватил ужас, а когда ужас принимает такие гигантские масштабы, человечество забывает о милосердии и начинает защищаться всеми доступными средствами. Например, устанавливать возле каждого магазина, клуба, пешеходного перехода детекторы, определяющие инфицированного человека. Можно сотни раз проходить по одному и тому же маршруту и не догадываться о том, что где-то поблизости стоит детектор. И вот неожиданно монотонный гул улицы взрывается истошной сиреной. Оглушенный, ты стоишь посреди тротуара, не в силах двинуться и не понимая, что случилось. А к тебе спешат со всех сторон люди в защитных белых одеждах и уродливых шлемах, тебя хватают, запихивают в темный фургон, пахнущий лекарствами и мылом, и ты начинаешь понимать, что вот уже и не принадлежишь ни себе, ни этой привычной жизни…

            Потом будет все просто. Тебе на лоб поставят печать, выдадут предписание в двадцать четыре часа покинуть территорию здоровых людей, и ты опять не увидишь лиц тех, кто с тобой разговаривает.

Выселение… даже на отчаяние не хватает времени.

            Я подняла чемодан. Мне так и не удалось попрощаться с родителями – их уже поместили на двухнедельное обследование, в квартире тем временем проводилась спешная дезинфекция.

            Зеленый автобус с оранжевыми полосами меланхолично отъехал от вокзала.

            Есть такое понятие «автоматическое завещание». Оно появилось не так давно и здоровые люди предпочитают делать вид, что их это никогда не коснется, (для многих так и есть, не все же заболевают). Автоматическое завещание вступает в силу, как только обнаруживается болезнь, и тогда никто не станет ждать твоей смерти, и не важно уже, кем ты был и сколько добра нажил.

Суть завещания проста: половина всего, чем ты владеешь, остается твоим прямым наследникам. Другую половину заберет государство на исследования, попытки создать вакцину, на установку все тех же детекторов и на содержание тебя в ближайшем лепрозории, который гордо называют городом Ожидающих.

Вообще-то, все подобные резервации в документах назывались Стикстон, по называнию первого подобного места где-то в одном из американских штатов. Официально наш ближайший лепрозорий назывался Стикстон-24. Но, разумеется, каждый из пронумерованных городков носил свое, не официальное название.

Мы добирались около шести часов. За это время автобус лишь раз остановился возле безлюдной станции, где стояло два биотуалета и автомат с пончиками. Я была единственным пассажиром, а водитель не вышел на остановке, так что даже поплакаться оказалось некому. Штора на его рабочем месте была задернута, и мне показалось неловко его беспокоить.

            Вскоре мы проехали пост, похожий на таможенный, пять рядов колючей проволоки, потом высокую стену, гладкую, как китовый бок. Мы миновали несколько ухоженных домиков и остановились на небольшой площади, где кроме нас не было ни одного автобуса. Здесь вообще не было транспорта. И правильно. Куда тут ездить?

            Когда я вышла на улицу, солнце ослепило меня. Я пошатнулась, сумка выпала из моих рук. За моей спиной захлопнулась дверь автобуса. Штора водителя так и не открылась. А был ли там водитель?

            Почти сразу ко мне подошел человек. Это был совершенно обычный человек, среднего роста, черноволосый. Печать на его лбу дополнялась легкомысленной татуировкой с надписью: «третий глаз закрыт на ремонт». Все же остальное было вполне ординарно: шорты, футболка и легкие цветные сандалии.

- Я – ваш персональный инструктор, - сказал он, лучезарно улыбаясь. -  Добро пожаловать в город!

- Не слишком ли шикарно для лепрозория – выделять на каждого по инструктору? – спросила я.

            Он посмотрел на меня с упреком.

- Не стоит оскорблять город. Он – ни в чем перед тобой не виноват. Предлагаю отправиться на небольшую экскурсию, заодно расскажу что здесь как и определимся с жильем. Да?

- А есть выбор?

            Человек поднял голову к небу, проследил за легкими пушистыми облаками и со вздохом сказал:

- Некоторые люди чрезвычайно любят быть несчастными. Хватит жить трагедией. Попробуй просто жить! Для себя!

            Я пожала плечами: какая теперь разница. Инструктор кивнул следовать за ним и мы отправились вдоль по широкому тротуару, выложенному с обеих сторон мраморными бордюрами.

- Здесь есть всего несколько законов, - продолжал он, - но их обязательно нужно соблюдать, никаких исключений. Слушай и запоминай: во-первых, плакать можно только в строго отведенных местах, они называются рыдальни. Это такие небольшие кабинки, установлены они по всему городу и за городом, на территории парка. Если захотелось всплакнуть – бегом в рыдальню и там уже изливайся, сколько хочешь. Но не вздумай зареветь на улице! Это строго наказуемо!

- Да? И что вы сделаете?

- Поменьше иронии. Тут, знаешь ли, всем недолго осталось. Если не хочешь последние месяцы провести в тюрьме – прислушайся к правилам. Их умные люди сочиняли.

- Ладно, я поняла: рыдальни. Что дальше?

- Второе, - послушно кивнул он. – Здесь у тебя пять вариантов жизни: замаливать грехи; ничего не делать, жить на пособие по болезни; выбрать работу по душе, веселую компанию и дожить в тепле и заботе о других; принять участие в экспериментах, надеясь излечиться; и, наконец, – бросать судьбе вызовы, пока эти вызовы не выйдут боком.

- Поясни последнее.

- Тут есть рискачи, которые устраивают бои без правил, автогонки, занимаются альпинизмом без страховки и все такое. Создается иллюзия, что ты управляешь жизнью и смертью, а не они тобой. Еще, конечно, можно впасть в ничтожество, напичкаться наркотиками или покончить с собой, но я не считаю это достойным вариантом жизни, так что и предлагать не предлагаю.

            Мы прошли мимо стенда, на котором висели цветные объявления. Я успела прочитать: «требуется человек в бесплатное кафе для приготовления пищи».

- Это – как? – спросила я у провожатого, кивнув на надпись.

- В обычных кафе нет профессиональных поваров. Готовят кто как может, а остальные это все едят. Но здесь есть и рестораны, просто там – все за деньги. Чтобы там питаться, нужно работать.

- А в кафе кормят бесплатно?

- Да, - ответил провожатый.

            Мы шли по аллее. Деревья здесь росли самые разные (липы, дубы, лиственницы и березы), но посажены они были в один ряд. Создавалось впечатление, что сажающим эту аллею было все равно, какие саженцы использовать. А, может, не могли договориться о том, из каких именно видов должна быть будущая аллея?

- Если вдруг сама собой излечишься, - продолжал провожатый, - имей в виду, по городу установлены детекторы на здоровых людей.

- Излечусь? – воспряла я. – А такое случается?

- Детекторы иногда срабатывают, - уклончиво ответил инструктор, - но поймать еще никого не удалось. Скорее всего, излечившийся человек приобретает какие-то совершенно иные свойства, может, умеет летать. Это было б логично.

            Здесь есть свои мифы и легенды, подумала я.

- А куда мы идем?

- К тебе домой. Ты же должна где-то жить.

            Мы еще долго говорили. Мыслей у меня совершенно не было, ни грустных, ни радостных, сказывался шок и быстротечность событий, поэтому я позволяла беседе течь в направлении, выбранном собеседником. Встречных людей становилось все больше и вскоре я научилась не вздрагивать, видя у каждого из них печать на лбу. Ко всему привыкаешь.

            Домик, в котором мне предстояло жить, был двухэтажный, на четырех жильцов. В саду, окружавшем его, росли жасминовые деревья и сирень, тропинку к моему входу с обеих сторон обрамляли ромашки.

            Мы попрощались с инструктором, он оставил мне свой адрес и карту города, советовал обращаться в любое время, если возникнут вопросы или желание. Я рассеянно покивала, потом стала разбирать вещи, раскладывать по полкам в шкафу, немного погуляла по садику и легла спать еще засветло.

            Я проснулась, посмотрела в окно и неожиданно для себя улыбнулась – солнце отражалось в капельках росы и вся трава во дворе казалась усыпанной мерцающими искрами. Начинался новый день. Я вдруг осознала, что не нужно делать доклад, над которым я собиралась просидеть все выходные, что можно не отдавать долг соседке и наплевать на дни рождения начальников… обнаружилось масса неприятных событий, от коих я теперь оказалась избавлена. И еще, можно налить себе кофе и пить его в постели, и никто не будет ворчать про приличия и тому подобные глупости.

            Я заварила кофе (обнаружила в кухне на полке целые запасы снеди), достала карту города, которую вчера не удосужилась даже развернуть, и углубилась в изучение.

Город был поделен на пять сегментов, в центре располагалась главная площадь с парком, фонтанами и тремя небольшими озерами. Сегменты выделялись на карте цветом и носили названия: голубой – Город Новоприбывших (я сразу нашла свой дом); зеленый – Город Обязательных Удовольствий (здесь располагались магазины, аттракционы, клубы и различные обучающие организации, а так же дома свиданий); желтый сектор – Город Полезных Забот (лаборатории, почта, несколько сервисных центров и небольшие фабрики по пошиву одежды, починки мебели и тому подобное); красный – Город Иллюзий (компьютерные игры, кинотеатры для небольшого количества зрителей, прокат фильмов и сериалов, кроме того – казино). Последний – оранжевый сектор назывался Городом Покоя. В этом секторе находились монастыри и тюрьмы.

            Ни одной больницы. Ни одного детского садика. Болезнь поражала молодежь от двадцати до сорока лет. Она не грозила ни детям, ни старикам, но косила самое трудоспособное население, кормильцев тех и других.

            После завтрака я отправилась гулять по городу. Я сразу нашла работу. Мои услуги пригодились в прачечной. Простой труд ничуть меня не смущал, даже нравилось думать, что теперь не нужно заботиться о престижности и зарплате. Оказалось я люблю работать руками.

            Первые дни я сильно уставала – ныла спина, руки болели от тяжелых корзин с бельем, но все это были приятные ощущения, они словно убеждали, что я все еще жива и на что-то способна. И потом, я постоянно напоминала себе, что могла бы жить в средние века, страдать от зубной боли или язвы и к тому же не знать удобных стиральных машин и механической сушки. Так что, можно сказать, мне еще крупно повезло.

            Однажды вечером я возвращалась домой с работы и вдруг заметила новую табличку на двери бывшего кафе. На табличке было написано: «Собеседник». Эта надпись чрезвычайно меня заинтересовала, я заметила, что новое агентство еще не заперто и постучала. Мне никто не ответил. Я приоткрыла дверь.

            Здесь не спрашивали, куда подевались прежние хозяева или жильцы, и никто не удивлялся, видя новых людей на месте ваших друзей и соседей.

            Внутри несколько поменялась обстановка, исчезли обеденные столы и стулья, на полу простирался пушистый ковер и лежали в беспорядки седельные подушки. Барная стойка осталась, но теперь она была уставлена цветами в горшках и рассадой декоративного винограда.

            На одной из подушек сидела девушка, листала пестрый журнал и тяжело вздыхала. Заметив меня она кивнула:

- Я рада, что вы зашли. Мне необходимо с кем-то поговорить.

            Торопиться мне было некуда и планов на вечер я не строила. Почему бы и не поговорить. Подушки оказались удобные, и я расположилась на них вполне комфортно.

- Что ж, поговорим, - согласилась я.

            Девушка молчала. Собиралась с мыслями.

- У меня никогда не будет детей, - сказала она наконец. – И в Индии я никогда не побываю.

            Я пожала плечами:

- Не побываешь, это правда.

- По выходным я звоню родителям, но они не рады. Они обижены на меня, нет теперь кормильца, кто о них позаботится в старости…

- Случается и похуже.

- Разве я виновата? Я и не знаю, от кого заразилась. Может быть, просто в автобусе рядом проехали.

- Тут уж не важно, кто и в чем виноват, - сказала я. – Поздно об этом думать.

- А ты, вот ты сама ни о чем не жалеешь?! – воскликнула она.

- Почему же, у меня много не сбывшихся мыслей. Но если я сбегу отсюда, то невольно стану причиной гибели других людей, а они тоже ни в чем не виноваты. Раз я должна остаться здесь, а это совсем неплохое место, мне остается придумать, как провести время наилучшим образом.

            Девушка отвернулась от меня и сказала в сторону:

- Неужели, существуют слова, чтобы помогли с этим смириться.

- Я таких не знаю. Но здесь есть священнослужители и другие специалисты.

- Не хочу к ним.

- Зря. Они – такие же люди. И болезнь их настигла так же, как и всех остальных. Только с собой они справились, еще и другим помогают. Сходи, правда.

- Знаете, - вздохнула девушка уже успокоено, - жалко, что вы не встретились мне на той неделе, когда я приехала. Вышла из автобуса и не знала, куда сунуться. Первую ночь спала на улице, на скамейке в парке, а потом только нашла домик пустующий…

- Разве у тебя не было инструктора?

- Нет. Наверное он… понимаете?

            Я понимала. Исчез.

- Счастливых дней, - попрощалась я. Она кивнула, глядя уже в сторону холодильника, и это был хороший, живой взгляд. В нем был какой-то интерес, может, всего лишь желудочный, но и то славно.

            На следующий день с утра я посетила справочную, проверила несколько пустующий домов и уже к обеду добралась до площади, села на одну из многочисленных пустых скамеек и откупорила пачку пломбира. Подумать только, сколько лет я отказывала себе в этом удовольствии, из боязни невидимых, но таких коварных и злобных калорий.

            Примерно через час послышался звук приближающегося автобуса. Его легко было различить в тишине города. Я поднялась на ноги, выбросила последнюю недоеденную пачку в урну и мельком взглянула в зеркальце – порядок.

            Автобус завернул с дороги, сделал круг по площади и остановился. Вышел из него парень, растерянный, еще не совсем понявший, что случилось и такой почти несчастный. За плечами у него висела сумка, явно наспех собранная несколько часов назад. Его взгляд поблуждал по площади и пустующим скамейкам, и уткнулся в мою скромную фигуру.

- Я – ваш персональный инструктор,– сказала я, лучезарно улыбаясь. – Добро пожаловать в город!

- Что, в вашем скорбном месте на каждого по инструктору? Не жирно ли?

- Это – прекрасный город, - возразила я. – Позвольте, я покажу вам ваш дом. Очень красивый дом, вам понравиться.

            Парень посмотрел на меня странно.

- Вы и впрямь так думаете? Что мне вообще интересно, где я буду жить?

            Я пожала плечами и опять невольно улыбнулась.

- Я всего лишь инструктор. Моя задача – познакомить вас с городом. Пойдемте?

            Он кивнул равнодушно, и мы зашагали в сторону аллеи.

                                                                                                         

 

            Человек – это уже сама по себе система координат. Самостоятельная. Самодостаточная. Можно построить функцию жизни на чужих правилах, исходя из чужого опыта и убеждений. Но зачем?

 

            Ты не можешь стать никем, кроме себя. Но ты сам – это уже слишком много, чтобы уместиться в одной личности. В тебе живут и герой и мученик, и скромник, и развратник, и умница, и завистник. За тобой выбор – каким быть. Переходный возраст называют трудным, потому что молодой человечек осознает себя как личность и пытается выбрать себя из всего того разнообразия, что в нем содержится. Но разве в более зрелом возрасте мы перестаем быть многогранными?

            Сновидения, лишая нас памяти о возрасте, о половой принадлежности, о материальных достижениях, снимая «стружку» наносных условностей, дают возможность почувствовать себя настоящим, лишенным общественных правил. Ты можешь обнаружить в себе пороки и достоинства, на которые в реальной жизни просто не обращаешь внимания.

            Сон может сделать тебя царем или птицей, облаком или чародеем, но сон не сможет добавить доброты и терпимости – это ему не под силу.

           

ЧЕТВЕРТАЯ ЧАСТЬ

 

            Мне кажется, эта повесть – олицетворение всего, что мне хотелось сказать в этой книге. Не рекомендую читать ее прожженным реалистам (впрочем, вряд ли они купят роман с таким названием), поскольку сновидения вообще весьма недоверчивы к реальности.

 

 

            Некоторые сны, совершенно казалось бы не связанные и не имеющие друг с другом ничего общего, однажды могут сложиться во вполне убедительное и цельное произведение, вроде того, что я представляю далее. Четвертая часть этой книги – одна повесть, составленная из разных сновидений и скрепленная моей фантазией.

ЧЕРНОВИК ОБУЗДАННОГО МИРА

                                                                       Главное, не оборачиваться. Потому что, вдруг, пока ты смотришь назад, пропадет все, что ждало тебя впереди?

Некий человек, проходя по улице, почувствовал легкое недомогание. Длилось оно не более секунды, поэтому, очнувшись, прислушавшись к себе и  не заметив ничего подозрительного, человек продолжил путь.

КОРОБКА

Гул окружал со всех сторон. Он становился то громче, то тише и шел то с одного, то с другого края, но не прекращался ни на миг. Человек открыл глаза, и гул разбился на четыре голоса:

- Это - копия, - сказал один голос.

- Тебе-то откуда знать? - спросил другой.  - По запаху, что ли определяешь? 

- Бу-бу-бу, - заявил третий голос.

Четвертый голос по-девичьи хмыкнул и бряцнул чем-то мелким металлическим.

- Слепой, - опять угрюмо констатировал первый.

- Глупости, - тут же откликнулся второй, - он не слепой. Просто он размораживается. Все так и делают: сначала открывают глаза, а потом учатся ими пользоваться.

-  Где я?  - спросил  человек.

- О!  Я выиграл: он задал мой вопрос. Хмель, подставляй лоб - щелбан тебе!

- А чего сразу мне, я с тобой не спорил! Ты, вон, Дурака щелкай, или Хлою, или валлийца. Слушай, валлийца, конечно, он как раз спит.

-  Хлою нельзя - она подлинник, а валлиец сам, кому хочешь, щелбанов надает.

-  А Дурак? 

-  А дураков бить - ниже моего достоинства. К тому же, он чумазый весь -  я  брезгую. 

- Помолчите вы уже,  -  сказал девичий голос и снова бряцнул металлом. - Что ты видишь?  

- Тени, -  ответил человек.

- Скоро зрение восстановится, не бойся.

- Ты, Хлоя, не обнадеживай его зазря. Что, вот, если  он - бракованная  копия? Сплошь и рядом такое бывает. Вот давеча ...

-  Не беси меня Плющ. Сам-то, когда сюда попал - так выл от страха. А теперь щелбанами разбрасываешься. Вот перестану с тобой разговаривать - высохнешь  и пеняй на себя!   

- А я что, я ничего. Хлоечка, дорогая, это же я так, от скуки, а не со зла.  

Тени постепенно обретали очертания. Человек сел на пол и попытался оглядеться.

- Кто - я?

- А теперь мой вопрос! Плющ - тебе щелбан.   

- Ты же говорил, что не спорил?  

- Мы не знаем, кто ты. Но, скорее  всего - копия какого-нибудь человека.

- Какого?

- Ну ...  себя.

Тень преобразовалась в девушку с короной  красиво уложенных  белокурых кос вокруг головы. Девушка была одета в тунику, заколотую на одном плече огромной кожано-медной пряжкой, а на руках и ногах  ее позвякивали  многочисленные медные браслетики.  

- Меня зовут Хлоя, - сказала девушка. - Это, вот, Плющ, а тот рыжий - Хмель. Еще у нас есть Дурак, валлиец и Спеха, но она сегодня в другой коробке ночует, ты с ней завтра познакомишься.

- Я умер?  

- Зачем же? Это вовсе не обязательно. Хотя Спеха  -  вот  та,  да умерла, поэтому и сквозь коробки ходит, а мы не можем. Ты говори со мной, тебе легче станет. Говори, говори.

Он откашлялся и спросил:  

-  Меня выпустят отсюда?  

-  Обязательно, но надеюсь еще не скоро.  

- Почему "надеюсь"?  

- Потому что не известно, куда. Говори,  говори, а то усохнешь. Тебе это все бредом  покажется, но только по первости  -  там  оклемаешься, войдешь в  русло. Ты имя свое помнишь?

- Нет. 

-  Придумаем, не  расстраивайся. Как  зрение? По-моему, ты видишь то, на что смотришь.

- Да ...  Все в порядке.

            Он попытался встать, но ноги не удержали, и парень рухнул опять на пол.   

- Не торопись. Всему свое время.  

-  Да у него ноги не настоящие! Вот  посмотрите  - только видимость одна,  - не  удержался  Плющ  -  низенький, юркий  мужичонка, всклокоченный, в  какой-то ненормально пестрой одежде, с золотой серьгой в ухе.   

-  Не каркай,  -  сказал рыжий  Хмель.  -  Все б тебе  каркать.  

-  Надо выяснить, что он за копия, -  снова  влез Плющ, -  я ему сейчас буду  вопросы  задавать, на предмет определения. Ну-ка отвечай, есть хочешь, или по нужде?

-  Нет...  -  растерялся  парень, -  а надо?  

            Плющ не ответил,  достал откуда-то с себя большую иглу.  

- Давай руку.

-  Зачем?  

-  Не целовать, не боись.  Давай.  

            Парень протянул руку, и Плющ, не долго думая, вонзил иглу прямиком ему в ладонь. Тот вздрогнул, но боли не было. "Игла, что ли  не настоящая?" - Подумалось новенькому, но острый  конец  неожиданно выглянул с другой стороны ладони  -  игла прошла насквозь.

-  Так, я же говорил -  дрянь он, а не копия.  

-  И что?  -  возмутился  Хмель.  -  Ты  вот тоже боли не чувствуешь. И я. И Дурак наш. А валлиец - вообще не  известно: к нему попробуй-ка с иголкой подойти. Ничего ты не доказал.

            Новенький недоуменно смотрел на свою ладонь. Не было крови, и даже следа от иглы не осталось. 

- Уймитесь вы, великие инквизиторы. Он законсервирован, а вы и рады стараться. Там, похоже, Дурак валлийца будит. Вы бы его оттащили по добру по здорову.   

            Двое тут же испарились куда-то влево, а Хлоя опустилась рядом с незнакомцем.  

- Надо тебе имя придумать.  

- Зачем?   

            Девушка на миг задумалась, но версию тут же выдвинула:  

- Как  же. Если  имя есть - то ты уж точно существуешь,  а  если имени  нет  -  то  неизвестно.  

- А я существую?  

- Определенно да. Если бы с тобой  Дурак, например, говорил  -  то  нет  гарантии,  мало ли с кем он говорит. А раз я, значит, существуешь. Точно. Теперь, я думаю, ты можешь попробовать  встать. Я помогу. За спиной у тебя стена, облокотись. Так ... Ух,  и тяжеленный ты! 

- Надорвешься.   

- Не страшно, восстановят. Я же  -  подлинник.   

            Он прислонился к стене, переводя дух. Ноги признали хозяина, но кровь  еще не разошлась, или что там теперь находилось внутри.  

- Что значит "подлинник"?  

-  Настоящая значит. Не копия. Без меня никак нельзя - копии без меня усохнуть могут.  

- Жуть какая-то. Бред. Где здесь выход? Пусть мне начальника позовут.   

- Тьфу ты. А так хорошо разговор начали, - с  сожалением  протянула  Хлоя. - Очухаешься - подходи. Я  разберусь, что там с валлийцем. А выхода здесь нет, не ищи и не зови, кого попало,  и в стены тоже стучать без толку. И, пожалуйста, не надо истерик. Не люблю я этого.   

- Подожди! Я еще хочу спросить ...  Ты  здесь  главная?  

- Нет. Я  здесь подлинник. И с  этим тебе придется смириться.  

            И девушка отошла.  

            Прежде всего, стоит выяснить, откуда исходит свет. Здесь нет ламп, и странно получается: будто светится воздух в самом центре комнаты, а по углам темень. Тени не длинные, не короткие, полумрак, но все разглядеть легко, каждую деталь. Например, сандалии у Хлои украшены бусинами. А Хмель одет в рыбацкую куртку и комбинезон, рубаха у него серая с вышивкой по краю воротника - рисунок крестиком красный и черный.  Интересно, жена вышивала? Где теперь эта жена, как она одна, без Хмеля? Или Хмель, настоящий Хмель в настоящей штормовке и резиновых сапогах - все еще  дома, а этот  вот и впрямь только копия, дубликат, ходит себе, руки вон валлийцу крутит, чтобы тот  не зашиб кого спросонья, да и не валлийцу вовсе - копии валлийца...

            Голова, будто с непривычки думать - вдруг резко ударила болью. Парень вскрикнул. 

            Кутерьма около полуспящего валлийца чуть затихла и тут же переползла к новенькому. Причиной  этой кутерьмы стал,  как обычно Плющ. Он возник в фокусе парня  пестрым пятном, и сказал, не обращаясь ни к кому конкретно: 

- Еще хуже. Он не бракованный, он попорченный. Вон как за голову ухватился, будто треснет сейчас. От незадача - большой и бесполезный. Он  ведь с Хмеля ростом,  а то и выше!  До валлийца, конечно, не  дотянет, но Хмелю ровня, ей Богу. Хлой, может ты его того,  усушишь? Чего зря парню мучиться? 

- Уйди, Плющ. Тебе  бы только усушить кого, нет, чтобы помочь человеку.  Отойдите, я его посмотрю. Сядь, сядь. По стеночке, вот так... Знаю, что больно, убери руки... Вот... Я поглажу, и все пройдет, правда? Ничего ты не испорченный, просто законсервировали тебя впопыхах, чуть - чуть не доработали. Я сейчас поправлю, и все будет в порядке.  

- Бу-бу-бу ... 

- Плющ, убери Дурака - не до него. Вообще, исчезните, нечего тут смотреть, высматривать. Брысь! 

            Компания отодвинулась метра на три, но совсем уходить не собиралась. Наблюдала. 

- Мы назовем тебя Север. Красиво, правда? Не открывай глаза, сиди спокойно.

- Почему...  Север? 

- Тебе не нравится? 

- Да нет, вполне...  Просто странно ... 

- Ничуть не странно... У тебя светлые волосы, почти как у меня, ты крепкий, и еще ты холодный, как снег... 

- Я тоже холодный! Я тоже холодный! - сказал Плющ. 

- Откуда мне знать? У тебя - то голова не болела. И потом, на тебе написано, что ты Плющ, никуда от этого не дется. Все, не больно? - обратилась она к новенькому. 

- Нет... Тошнит только чуть. 

- Это пройдет... Север. Добро пожаловать в нашу коробку. 

           

        Место, в котором оказался Север, сначала дивило и  забавляло его,  но  вскоре он привык и к пестрому Плющу, и к Хмелю, простоватому, но славному  малому,  и к  Дураку,  который и в самом  деле был дураком, и даже к Спехе -  непонятной  старухе в сине-зеленых лохмотьях, появляющейся ниоткуда и не говорящей обычно ни слова. Валлиец все время спал, просыпался он только,  когда остальные ложились вздремнуть (наверное, одна из немногих неисчезнувших потребностей), тогда он угрюмо усаживался  в дальнем углу комнаты и охранял всех от сморгов. Сморгов Север тоже однажды увидел. 

            Он проснулся от того, что кто-то методично теребил его за  ногу. Открыл глаза. 

- Чего тебе, Дурак?

            Дурак беспокойно забубукал, указывая на пол:  из основания стены просачивалась темная густая жидкость и текла, стараясь заполнить собой каждый участок комнатки. Север подскочил и растормошил Плюща.

- Плющ! Проснись, тебе говорят. Смотри, что это?

            Тот взглянул,  куда указывали и заорал:

- Сморги текут!  Где валлиец?  Хмель, Хлоя, подъем! Валлийца сморги похитили!

            Хлоя мгновенно среагировала, цепким взглядом осмотрела комнату и выдала указания:

- Без истерик. Сочится только одна стена. Плющ, не ори, валлиец в другом конце валяется, спит, ему  Дурак  днем  выспаться  не дал, вот его и развезло.  Ни суетись. Всем отойти! Толку от вас не будет, один шум. Шипением уже не поможешь. 

        Девушка подошла к "жиже", вздохнула, размышляя о чем-то, и неожиданно прыгнула в самый ее центр.  Жижа разбилась на мелкие шарики, эти шарики набросились на Хлою и облепили ее со всех сторон. 

            Север кинулся на помощь, не зная еще, в чем именно эта помощь должна заключаться, но Плющ ловко подставил подножку, а Хмель подхватил парня, не дав ему растянуться на полу,  и оба зашептали с разных сторон: 

- Нельзя тебе, ты копия.  Копии они едят, а ей ничего не станется - она подлинник. Травятся они подлинниками. 

            Прошло не больше минуты, когда шарики начали падать на пол  и еле живые  поползли обратно к стене. Некоторые не доползали, тускнели, и на глазах испарялись, будто не существовали  вовсе. 

- Будут  знать, как к нам лезть, - грозно сказал Хмель. 

- Они слышат просто, когда все спят, - пояснил Плющ.  - Нельзя, что бы все спали.  Хорошо вон Дурак учуял.  Дурак - дурак, а учуял! 

            Север промолчал.  Он смотрел на спасительницу, которой, кажется, не особо все были благодарны, восприняли, как должное, а она стояла все на том же месте, шатаясь от усталости и, наверное, боли, с закрытыми глазами, и слезы текли из этих глаз, падая на тунику, на цветные сандалии  с бусинами и на серый, непонятный на ощупь пол. 

            Север выпутался из цепких объятий и подошел к девушке.

- Больно?  - спросил он. 

            Хлоя кивнула, не открывая глаз.

- Я могу чем-нибудь помочь?

- Ничего...  Спи.  Ложись спать. 

            После Севера в коробке появлялось еще  трое новичков. Двое из них высохли, не дотянув и часа, а  третий оказался бракованным, и в одну из ночей его утащили сморги.  Так компания и сохранилась прежним составом к тому моменту,  когда стали тускнеть стены.

КАЖДОМУ - СВОЕ  МЕСТО

            Это случилось утром. Север проснулся первым и долго не мог понять, что изменилось. На всякий случай он потряс Плюща, но тот ничего не определил, хотя перемену тоже почувствовал. Наконец разбудили Хлою и она, как самый опытный из них сразу заявила: 

- Стены тускнеют. Скоро нас отсюда выпустят. И хорошо, надоело мне тут сидеть. Вам-то что, вы копии, вам тоска не ведома, а я - мучаюсь. Собирайте вещи...  что я говорю, какие вещи!  Ну, все равно надо как-то подготовиться.  Вон, хоть валлийца разбудите. Позволяю. 

            За стенами росла трава, деревья, и прямо от того места, где стояла коробка, вела в неизвестную даль тропинка. Пахло разнотравьем, и еще чем-то родным и давно знакомым, все сразу пришли в хорошее расположение духа, а Хлоя принялась ведать о своих приключениях в предыдущих мирах.

- А вот как-то появился у нас диктатор. Ничего особенного, диктатор как диктатор, из средненьких. Как на троне укрепился - начал куролесить против подлинников. Он же - копия, неудобно ему, что вокруг настоящих столько. Ну и начал нас губить. Меня один раз тоже чуть не отловили, но тут мир начал сворачиваться и всем уже не до глупостей сделалось. А вообще миры совсем разные бывают. Однажды мы в торте жили. Правда-правда! Днем что съедим, то за ночь нарастает. Меня потом тошнило от этой сладости.

            Они шли по тропинке:  сначала Север, потом Хлоя, за ними - Плющ с Хмелем и валлиец. Дурак то вперед забегал,  то отставал, так что окликать его приходилось:  мир его не пугал, а любопытен Дурак оказался  - жуть.

            Тропинка вывела друзей к деревне. Несколько домиков в ряд, скорее выращенных, чем построенных, заканчивались рубленым колодцем, к которому привязана была дикая коза. Коза истошно блеяла, не понимая, чего от нее хотят, но никто не обращал на нее внимания и, видимо, давно, потому что блеяние постепенно становилось показательным, а сама коза уже начинала проявлять интерес к растущему неподалеку аппетитному кустику. Кроме козы у колодца стояло две женщины, и еще человек двенадцать - пятнадцать обустраивались в домиках, то входили, то выходили из них, о чем-то переговаривались, стараясь перекричать козу, и переносили скудные предметы домашней утвари с одного домика в другой.

- Из чужой коробки, - сказала Хлоя, - я их не знаю.

- Что же нам и уголка не выделят?  - расстроился Хмель.

- Их коробка больше, смотри, у них целых три подлинника. Вон тот парень и две женщины, что у колодца. Мы для них чужаки, с какой стати им делиться, тем более что их больше? Видно, не нам эта деревня предназначалась. Другое жилье поищем.

            Валлиец покачал головой и угрюмо пошел к колодцу. Хлоя движением руки остановила Севера, собравшегося догнать его, и сказала:

- Им нужны мужчины, а валлийцу всегда найдется место. Он так решил. У нас нет права ему мешать.

            Они проследили за валлийцем, как он подходит к женщинам-подлинникам, и как они улыбаются ему и ведут в один из домов, а он идет с ними и даже не оборачивается.

- Шут с ним, - сказал Плющ, - все одно с него никакой пользы - разве что спит много.

            Хлоя покачала головой и, вздохнув, повела компанию в лес.

- Пузо юлит, - заявил Плющ. - С чего бы это?

- Размораживаешься, - пояснила девушка. - К вечеру должно в норму прийти, тут все быстро происходит. Кстати, и боль появится, и аппетит, готовьтесь.

- А где, к примеру, можно одежку постирать? - опять спросил Плющ. - Люблю я, знаете ли, опрятность, ничего с этим не поделать. Мне бы еще красоты чуть, так лучшее меня - не сыскать. А, Хлой?

            Раз заигрывает, значит точно, размораживается, подумала Хлоя, а вслух сказала:

- Не знаю, где здесь стирка. Мне этот мир не знаком, он же новый совсем, но у новых миров особенность есть:  иногда они первые желания выполняют. Так что, подождем - увидим.

            Ждать оказалось не долго:  впереди заблестело озеро. "Ха! " - подумали все хором.

- Эко лихо! - добавил Плющ вслух.

            Он первый подошел к озеру, и не подошел - подбежал почти, но вдруг замер неестественно и плавными движениями, будто тело ему не подчинялось, направился в глубину.

- Плющ, стой! Ты куда? - закричала девушка, но всем указала стоять на месте.

- Я купаться хочу. И одежку заодно простирну. Вы идите, я догоню потом...

            Плющ шел в воду завороженный неведомой силой, Хмель кинулся к нему, пытаясь удержать, но в руке безвольно повис обрывок пестрой одежды. Плющ скрылся в воде, просто вошел в нее с головой и все.

            Север первым отошел от потрясения, стал скидывать с себя одежду.

- Я его достану сейчас. Не бойтесь, я его найду.

            Хмель стоял по колено в воде, и, не шевелясь, смотрел на то место, где только что исчез Плющ.

- Не надо, Север, - сказал он упавшим голосом, - он хотел так. Он так хотел.

            Неожиданно вода забурлила, вспенилась и над озером взметнулась голова огромного змея.  Если бы не сделалось так страшно, то, наверное, этим змеем нельзя было бы не восхититься: его разноцветные чешуйки переливались в лучах солнца, на загривке росли полупрозрачные перепонки, весь он состоял из силы и великолепия.

- Этот гад, наверное, Плюща проглотил. Что будем делать?  - спросил Север, будучи уже за деревьями вместе с остальными. - У меня даже ножа нет, чем с ним воевать?

- Никого он не глотал, - неожиданно сказал Хмель. - Это - Плющ и есть. Смотрите, у него серьга в ухе.

            Хмель вышел из укрытия и подошел опять к озеру.

- Плющик, ты чего, а?  Как же тебя теперь обратно, а?  Чего ж ты так, а?

            Огромный змей наклонился и положил голову на плечо Хмелю.

- Не весело у нас сегодня, - произнесла Хлоя.  - Второго не уберегла.

Они остановились в развалинах города. Хлоя тут же заявила, что видала развалины и получше, но дело шло к вечеру, потрясений на сегодня хватало и развалины были признаны пригодными для ночлега.

            Затопили камин под открытым небом (потому что стоял он зачем-то под открытым небом), собрали по углам аккуратно раскиданные консервы, повыдергивали заросли дикой моркови и сели за ужин.

            Ели мало. Или случившееся мешало, или организмы еще не полностью восстановились, но почти все, что собрали - осталось. Потом разбрелись осматривать окрестности, пока не стемнело.

            Хлоя появилась из развалин, неся в руках книгу.

- Я же говорю  - фальшивка. Я такое сразу чувствую. Ни одной строчки, а некоторые "книжки" - просто цельные брикеты:  эти развалины создавались, как развалины, а не как город, который рухнул. Хорошо еще, еда настоящая.

            Она бросила "книгу" в камин.

- Здесь можно остаться на какое-то время, я обнаружила кладовую с припасами.

            Никто не возражал.

            А к утру Дурак укоренился. Когда Хлоя вышла на улицу - он уже пустил корни и из рукавов четыре веточки длинной по метру. Еще несколько побегов тянулись от шеи и с головы, а на лице Дурака застыла блаженная улыбка.

            Девушка пронзительно завизжала. От ее крика разбежались звери и сбежались люди, но когда Север и Хмель возникли рядом, Хлоя уже поняла, в чем дело и испуг оставил ее.

- Он же и был дерево. Как я сразу не заметила?  Он же с самого начала был деревом, просто к нам попал по ошибке! Вы поняли теперь?

            Хмель подошел к Дураку, с опаской коснулся его плеча.

- Эх, Дурак, Дурак... И ты?..

            После завтрака Хмель исчез. Надо было уходить, искать другое место, подальше от Дурака, который оказался вязом и теперь зеленел вовсю, будто пришел сюда семечком, а не человеком, но Хмеля все не было, и уж совсем отчаялись ждать, как он появился в своих болотниках и штормовке, мрачный, но решительный.

- Мне без Плюща теперь чего здесь делать? Я ходил к нему прощаться, только ответить он не может. Он сильным быть хотел. Высоким, красивым...  а оно вона как обернулось. Прощайте, друзья. Ты, Хлоя, не вини себя за нас, ты тут не при чем, сама знаешь. Я не в коробке, не высохну теперь, может, оно и к лучшему - сам себе хозяин. К воде пойду. Не к озеру, дальше. Все уже решил.

            Собрали припасов в дорогу, обнялись на прощание, и пошли в разные стороны.

ПОИСКИ СЕБЯ

- ... Сначала они выпускают кузнецов и пахарей. Это - обязательно. Пахари пашут, сеют, скотину растят и все в таком духе. Кузнецы куют плуги, ограды, мечи, и что там им еще полагается ковать. Потом появляются ремесленники и развивают разные ремесла. За ремесленниками - торговцы, политики и прочий люд, а уж потом приходят герои. Герои приходят всегда и обязательно, хотя иногда их нет так долго, что, кажется, и не будет никогда, но раз еще с самого начала кузнецы куют для них мечи, значит, придут герои, никуда не денутся. Это же закономерность. Торговцев мы уже видели. Что это значит?

- Это значит, - ответил Север, - что мы либо "прочий люд",  либо герои.

- Верно!  Кем бы ты хотел быть?

- А что, есть выбор?

- Не знаю, но вдруг есть, почему бы не воспользоваться. Надо хотя бы решить, чего хочется, чтобы потом не удивляться.

- Разве все не мечтают быть героями?

- Вот уж нет!  Сам подумай - чего хорошего?  Семьи толком нет. Друзей то воруют, то они сами тебя же предают. Дерись все время с кем попало, а сбоку всегда стоит пара-тройка критиков и обсуждают каждый твой пинок. И потом оказывается, что ты не просто обязан свершать подвиги, но еще и доказывать, что именно ты их свершал! Никто не верит, байки из тебя гиганта-красавца делают, а ты обычно среднего роста,  и голова две недели не мыта, и в кабаке вчера пиво дурное подсунули, так что видок еще тот...

- Ты с таким жаром рассказываешь, будто сама была героем.

            Хлоя проглотила все, что еще собиралась сказать и посмотрела на Севера. Тот пожал плечами.

- Я не имел в виду ничего обидного. Почему бы тебе и не быть героем?

- Вот именно, почему бы и нет. Что за манера постоянно сомневаться в моих силах?!

- Значит, ты была героем? Нет, правда?

            Хлоя молчала, глядя в сторону. Потом ворчливо сказала:

- Ну, была, что тут такого? И не хочу больше! Только, кажется, придется. Герой - это не профессия, это - состояние души.

- Хорошо сказано. Стой!

            Девушка замерла, только браслеты цвякнули. Север осторожно поднял с земли камень и бросил его вперед, в листву посреди тропинки. Камень скрылся в ветках и ухнул в скрытую под ними яму.

- Западня. Неумело как-то сделано все...

- А я бы и не заметила. Зачем здесь такая ловушка, это же не звериная тропа?

- Значит,  ловушка не на зверя, - сказал Север, и Хлоя побледнела.

- Работорговцы. И здесь то же самое! Вот тебе и выбор, пожалуйста:  можно обойти и топать дальше. Можно засыпать яму камнями, а можно устроить засаду на тех, кто ее выкопал. Что выбираешь?

- Надо подумать.

- Ты еще думаешь?!

- Не возмущайся, думать никому не помешает. И тебе, кстати, тоже.  Засыплем мы яму - они опять откапают. Разгоним их  - и что? Не они, так другие.

- Другим уже не повадно будет!

- Резонно. Я сильный, ты - смелая, вместе мы - страшная сила. Знаешь, чем все закончится? Побьют нас, как следует, и продадут куда-нибудь.

- Битым быть боишься?

- Глупенькая, за тебя боюсь. Возьмут тебя в заложницы, скажут мне оружие сложить - куда я денусь?

- Я придумала, что нам надо делать.

- Что?

- Нам надо залезть в эту яму, сдаться в плен работорговцам, они отвезут нас к начальству, а вот тут-то мы себя и проявим! Поднимем восстание... чему это ты улыбаешься?

            Север действительно улыбался. Он представил себе веселенькую картинку с пропагандой восстания: Хлоя раздает листовки и, попутно, автографы для истории...

- Вот как! Ты смеешься? Не буду я с тобой разговаривать!  - воскликнула она и решительно направилась дальше по тропе.

- Стой!  - запоздало крикнул Север, но раздался хруст веток, и девушка грохнулась в яму.

            Север подбежал.

- Хлоя! Ты не ушиблась?

- Поцарапалась и, похоже, покрывало свое порвала. А, все равно дурацкая была одежда. Тут не глубоко. Труба какая-то лежит...

            Парень пооткидывал маскирующие ветки и спрыгнул в яму, которая действительно оказалась не слишком глубокой.

- Как ты?

- Спина по корням проехала. Посмотри, совсем страшно?

            На спине виднелось несколько рваных царапин, но не глубоких и вряд ли представляющих опасность для жизни.

            Север хотел сказать что-нибудь успокаивающее, но в это время сверху раздались голоса:

- Ой, лопух... ничего ему поручить нельзя. А если кто с той стороны идет, ты об этом подумал?

- Ну, мы ж не надолго...

- Какая разница? Свалится кто, кости себе переломает, в суд потащит и кто будет виноват?  Прораб! Я вот тебя сейчас выпорю, чтобы думал, чем положено, а не чем легче.

- Ой, кажися, туда уже кто-то упал...

- Вот молись теперь, олух, чтобы среди них судей не оказалось. Люди почтенные, вы не поломались?

            Голова в оранжевой каске с трех дневной щетиной на лице озабоченно осматривала пленников.

- Нет, мы не поломались,  - сказал Север.           

- А чего вы тут ям накопали? - заворчала Хлоя.

- Так водопровод прокладываем, милая. Болван мой, помощник, то есть, с одной стороны тропы указателей наставил, а с другой - забыл. Давай руку, красавица.

            Север заботливо приподнял Хлою, передавая ее прорабу, а сам выбрался из ямы без посторонней помощи. Прораб тут же засуетился, стал пихать в руку Северу монеты с дырочками и приговаривать:

- Уж только не проговоритесь кому. Уволят, обругают.  Уж подлечите девочку, да за свое здоровье выпейте...

- Не стоит...

- Уж не обидьте, пожалуйста.

            Север посмотрел на монеты, пожал плечами и положил их в карман. Прораб сразу успокоился.

- А про работорговцев вы что-нибудь знаете? - спросил Север.

- Нет, не слыхали, - ответил прораб.  - Да и кому они нужны, рабы-то? Их же кормить надо...

            Парень не стал на это ничего возражать. Он переступил через фанерные щиты с надписями "Осторожно! Ремонтные работы! ",  и последовал за Хлоей.

- Ладно, признаю себя излишне истеричной.

- Я ничего не сказал.

- Признаю, что раздула бурю в стакане воды, устроила много шума из ничего и все в таком роде.

- Ты что, оправдываешься?

- Не знаю. Наверное. Просто обидно немножко, что не наша очередь быть героями. Но, может, это и к лучшему. Может, здесь герои вообще не понадобятся... хотя это было бы тоскливо. Предположим, что просто для них еще не пришло время. Как ты себя чувствуешь?

- Нормально.

- А я проголодалась. Почему бы меня не законсервировать уже раз и навсегда, или заморозить,  или что они там с нами делают, чтобы я ничего не хотела и поменьше всякого испытывала.

- Зачем? Что плохого в эмоциях?

- Что плохого? Посмотри на мою спину.

- Да, кстати о спине, надо бы тебе ее подлечить. И одежду поискать...

- Надо бы, - равнодушно согласилась Хлоя, посмотрела по сторонам и указала на растущие возле тропинки сочные листья. - Попробуем вот этим соком.

- Он лечебный?

- Скорее всего. Тут ничего нет бесполезного.  Кроме книг, потому что их некому пока было писать.

            Север рвал лист за листом и проводил толстым сочным стеблем по ранкам. Девушка вздрагивала, но терпела. Сок был белого цвета с терпким, приятным запахом.

- Слушай, Север, у тебя есть какая-нибудь версия насчет того, что тут происходит?

- Есть. Но мне самому она не очень нравится.

- Расскажи? А потом я тебе - свою. А твою всячески попытаюсь опровергнуть.

            Север помотал головой.

- Ты обзовешь меня фантазером.

- Фантазер - это звучит гордо! - возразила она.  - Думаю, что абсурдней моей теории ты все равно не сочинишь. Так что не трусь.

- Я не трушу. Хорошо, вот моя версия: кому-то задали домашнее задание в школе. Что-то вроде гербария, или картинки на определенную тему. Только вместо листиков - люди-копии, вместо травинок - города и деревни, а вместо картона и рамки - целые миры. Не знаю, может, это не домашнее задание, а дипломы и курсовые, но суть... Сдадут в архив и забудут. Или используют для следующего макета, чтобы материал не пропадал.

- Интересно, какие оценки им ставят? Версия не дурная и многое говорит в ее пользу. Моя чуть отличается, но тоже где-то рядом. Вернее, это не совсем моя версия... Прошлый раз в коробке с нами сидела копия философа. Не знаю, кто он был по профессии, может, столяр, но теория - его, а я с ней просто согласна. Он считал, что все это - черновики.

- Что?

- Черновые работы. Пробы. Может, Они хотят создать идеальный мир, но не знают, каким он должен быть? С тех пор, как я здесь, я побывала в восьми разных мирах. Знаешь, весьма необузданные миры, не сравнить с этим, а уж до чего странные!  А в одном городе все люди, вернее, копии, начисто лишены были чувства меры. Ты бы видел, что там творилось! Когда мы живем в коробках, (наверно, правильно сказать не "живем", а "хранимся"), так вот, когда мы там хранимся, среди копий обязательно должен быть хоть один настоящий человек. Иначе копии усыхают, ну ты сам видел. Потом коробку открывают, копии размораживаются и идут своей дорогой, а подлинники - своей, друг от друга они больше не зависят. Только всегда у копий чего-нибудь не хватает. Что-то изъято. Какая-нибудь мелочь, или не мелочь. Наверное, те, кто ТАМ не знают, что лучшее, а что лишнее и проверяют разные варианты на всякий случай. Как интереснее получится. Вот, что плохо: только привыкнешь к миру, к его прихотям и странностям, как он  - бах! - сворачивается, и ты опять сидишь в коробке и не знаешь чего ждать завтра.

- А когда они создадут, наконец, идеальный мир, что тогда? - спросил Север.

- Не знаю. Но, может, Они специально не торопятся, может, Им сам процесс нравится?

- Со спиной закончили. Что дальше?

            Хлоя завязала на себе обрывки туники и поднялась на ноги.

- Нам надо найти свой дом. Это занятие не из легких и наверняка на него уйдет уйма времени, но так уж вышло, что важнее этого ничего пока не придумано. Здесь все служит какой-то цели, но как определить что это за цель и для чего в ней ты, и где тебе быть? Задача.

- А с чего принято начинать поиски дома?

- Можно пойти до края мира и обратно, я всегда так делаю.

- Что, у этого мира есть край?

- Конечно. У каждого мира есть край, иначе другому негде было бы начинаться. И еще, я всегда думаю, вдруг это не черновик вовсе, а последний вариант? ИМ может просто надоест репетировать, и Они оставят все так, или сочтут, что это вот и есть идеальный мир, мало ли какие у Них вкусы? Так что давай жить на полную катушку.  В конце концов, мы именно за этим сюда и попали...

           

                                                                                                                     

КОРОЛЕВСКИЕ МИЛОСТИ

            Здесь ничему нельзя верить. Все  - подделка. Ненастоящие дома. Ненастоящие книги. Развалины  - и те ненастоящие. Тряпки развешаны на деревьях, целый лес такой нашли - весь в тряпках. А надеть сразу нельзя. У рубах - рукава сросшиеся, разрезать приходится. Брюки - вообще шедевры абстракционизма. И из чего сделаны эти тряпки тоже не понятно: ни кожа, ни ткань и не пластик. Стираешь - она полынью начинает пахнуть. Высохнет, вроде ничего. А обувь вся на одну ногу, так сапожники здесь не шьют ее, а правят - вырежут колодки из дерева, натянут размоченный башмак, и пусть себе сохнет, как следует. И ни одного шва, что интересно.

            Металлы на полях родятся. Несколько таких полей, рядом с ними - кузнецы стоят. Ничего другого там не растет, только медь, олово, железо и какие-то неизвестные вещества, и названия им еще нет, а применяют во всю. Кузнецы говорят, ничего здесь нет бесполезного. Прямо, как Хлоя.

            Если здесь все растет, значит, мир надолго, как уверяют. Вроде, как остановка в обузданном мире перед тем, как забросят в необузданный. В торт, например. Ну, в торт, это еще, куда ни шло.

            Одежду купили у торговцев на те деньги, что дал Северу прораб. Хлоя поторговалась, умело, со знанием дела, потому что цену снизили почти вдвое и вдобавок к наряду отдали позолоченные шары размером с грецкие орехи, связанные между собой шелковыми шнурами. Север не понял, для чего это приспособление, но Хлоя ловко вплела шары в прическу, оказалось, что они полые и внутри их налито по несколько капель ароматических масел. Запах шел очень тонкий и неявный, ни на что не похожий. Север подумал, что теперь уж совсем невозможно, чтобы Хлоя подошла незамеченной: мало того, что браслеты цвякают, так еще теперь и шарики эти.

            Еду они решили не покупать - лес был рядом, да и запасы с развалин еще не иссякли. С торговой площади вышли в деревню, похожую на ту, что видели в самом начале, только больше в несколько раз и рядом с выращенными домами стояло несколько построенных. Дома походили больше на шалаши с соломенными крышами, но это и понятно: строили на скорую руку, не рассчитывая, что прослужат эти дома детям и внукам, не ожидая зимы или смерчей, от которых все равно не спастись, если нагрянут. Перед домами на кольях сушилась глиняная посуда и неровные стеклянные бутылки.

- Нам надо повыгоднее продать свои умения, - сказала Хлоя.

- Что продать? - не понял Север.

- Умения, - повторила она. - Таланты. То, что можем делать мы, и не могут другие. У меня таких умений два. Я все время их продаю. Во-первых, я умею класть печи, а во-вторых, плести сеть. Вязанием и шитьем тут народ не удивишь, так что не стоит и пытаться.

- Подожди, что насчет печей? Ты действительно умеешь их класть?

- В теории. Практически - не очень, поэтому это знание стоит не слишком дорого. У меня просто сил не хватает со всем этим цементом возиться... А еще можно открыть какую-нибудь особенность этого мира и тоже ее продать. Конечно, смотря, что за особенность, не на всякую покупатель найдется. О! Это же Алконост! Мы с ним в торте жили. Алконост! - позвала она кого-то в толпе и потянула Севера знакомиться.

            Алконост был невысокого роста, толстоват, плохо выбрит, оставшиеся жиденькие волосики вокруг обширной плеши  свисали длинными патлами до плеч. Лицо его выражало тоску, безысходность и еще массу жизне-не - утверждающих эмоций.

- Как я рада тебя видеть, Алконост! Первое знакомое лицо в этом мире! Это - Север. Ну, чего же ты молчишь, как ты здесь?

- Меня жук укусил, - пожаловался человечек. Хлоя расхохоталась.

- А ты совсем не изменился. Такой же кислый. - В руках она держала фрукты белого цвета, похожие на лимоны без кожицы. - Держи. Не знаю, как это называется, но мне дали попробовать - вкусно.

- Это - рмулы. У меня на них аллергия, - сказал Алконост.

- Существует в этом мире что-нибудь, на что у тебя ее нет?

- Не уверен. У меня аллергия на сам мир.

            Север улыбнулся. Он еще не встречал настолько безнадежного пессимиста. Хлоя протянула Северу белый рмул.

- Он всегда такой? - спросил Север.

- Всегда. Когда мы попали в торт - он было ожил, но через два дня и торт ему надоел. Север, подожди меня здесь, я сейчас пробегусь по базару, куплю яблок на оставшиеся деньги. Я скоро!

            Хлоя мгновенно затерялась в толпе, Алконост проследил за ней взглядом и задумчиво произнес:

- Скорей бы сдохнуть.

            Эта фраза так ему подходила, что Север снова невольно улыбнулся.

           

            В конце улицы показались стражники. Одеты они были неправильно, с точки зрения местных обычаев - слишком просто:  ни украшений, ни карманов, ни мешочка соли на шее. На ремне не висело ни ножа, ни фляги, ни кошелька. Только обмундирование, шлем и веревка на поясе. И так - у каждого.

            Они шли по базару, будто выискивая что-то, а точнее кого-то, потому что смотрели они не на предлагаемый товар, а на людей. Заметив Хлою, шедший впереди указал на нее пальцем. Четверо приблизились к девушке.

- Ты пойдешь с нами.

- Вы предвидите будущее? - вежливо поинтересовалась она.

            На долю секунды старший растерялся.

- Ты не груби. Я при исполнении. Его Величество приглашает тебя во дворец, провести там... какое-то время. Погостить, в общем. 

- Его Величество? Здесь уже есть король? А я много пропустила. Спасибо за приглашение, но сегодня мне как-то не до королей, хотя любопытно, конечно на него взглянуть, но у меня график расписан на две недели вперед, так что...

            Она многозначительно развела руками, показывая, что разговор окончен. Стражникам такой поворот событий не понравился. Тот, что стоял слева схватил Хлою за руку, но сделал он это не подумав: правая рука девушки оказалась свободной, а стояли собеседники у лотка с деревянными ложками. Получив по лбу половником, один из нападающих временно прекратил оспаривать право Хлои на свободу, однако для остальных это послужило сигналом к действию. Завязалась недолгая потасовка, в результате которой связанную, брыкающуюся Хлою унесли с базара.

            Время шло, а Хлоя не появлялась. Север заволновался. Потеряться здесь негде: базарчик  слишком мал, оббежать его можно в считанные минуты (что Север и сделал), но напрасно, девушки нигде не было.

- Хлоя!

            Его голос перекрыл базарные выкрики, но отклика не последовало…

.  . .

- Зачем ты ввязался в драку, их же было больше?

            Они сидели в клетке, Север пытался распутать веревки на Хлое, но узел был упрямее и никак не соглашался быть распутанным.

- Я не знал, что к ним придут на помощь.

- Судя по всему, им нужна только я, тебя подержат и отпустят. Интересно, чем этот король умудряется приманивать народ к себе на службу? Нужна очень веская причина, чтобы носить с собой только меч и веревку.

            Комната была небольшой, мрачной - узенькое длинное оконце светилось почти под потолком. Кроме той клетки, где сидели Север с Хлоей, здесь стояли еще три, но пустые. В дальнем углу валялась груда тряпья вперемешку с соломой, у двери, к которой вели наверх три ступеньки, стояло старое ржавое ведро.

            Дверь  отворилась. В темницу, насвистывая, вошел стражник с метлой и принялся изображать уборку.

- А я его знаю, - неожиданно произнесла Хлоя. - В позапрошлом мире он был нашим соседом. Угощал нас тыквенной кашей... Вкусная каша, я такую не умею готовить. Эй, Таврон!

- Кто  зовет? Хлоя?! Вот так встреча! Что ты тут делаешь?

- Сижу. А есть варианты?

- Нет, я не то, я просто спросить хотел: как ты? Как твои дела? Как вообще все?

- Таврон, я в тюрьме. Как ты думаешь, каковы мои дела? Я понимаю, что ты рад встрече, но уж некоторые вопросы-то можно не задавать. Давай лучше я тебя спрошу: зачем это меня схватили?

- Так ты же подлинник. Всех подлинников ловят.

- Опять? Тоска. Это уже было.

- Нет, нет, вовсе не то! Наоборот!

            Таврон прислонил метлу к стенке и присел около Хлои, их разделяли только прутья клетки.

- Это твой друг? - он кивнул на Севера. - Впрочем, все равно, пусть он тоже услышит. - Таврон гордо приосанился и со значением произнес: - Я служу Богу.

            Хлоя хохотнула непроизвольно, но тут же перевела смешок в чих, чтобы не оскорбить стражника непочтением. Однако от вопроса удержаться не смогла.

- Таврон... прости,  а с чего ты взял, что он Бог? Он сам тебе об этом сказал?

- Не святотатствуй! - Таврон возмущенно отскочил от  клетки. - Ты все такая же! Лерна плохо тебя воспитывала,  совсем нет страха!

- Не обижайся, Таврон, я же просто спросила! Мне интересно, какая участь мне уготована, ты должен понимать. А вдруг я брякну что-нибудь при вашем боге, и он меня накажет, а мне совсем не хочется, чтобы меня наказывали, так что уж будь добр, обрисуй мне ситуацию, хотя бы  немножко... а?

            Таврон смягчился, сел на прежнее место и заговорил миролюбиво, делая скидку на то, что глупа девочка, чего уж на дурачков обижаться. Точнее на дурочек.

-  Может, он и не главный Бог, даже, скорее всего не главный, но он точно имеет прямое отношение к Ним, - он показал пальцем в небо, чтобы не возникло сомнений о Ком идет речь. - Он чувствует приближение Конца Света. Он узнает заранее, когда мир начнет сворачиваться, и все, кто с ним - будут спасены!

- Каким образом? То есть, каков механизм спасения?

- Хлоя, я могу рассердиться.

- Молчу, молчу.

- Все, кто будут с ним, попадут в одну коробку, но важно не это, важно то, что следующий мир будет лучше предыдущего, и так каждый раз. А все, кто разнесут славу о Нем и трепет по другим мирам и коробкам, будут призваны Им, и обретут вечную жизнь! 

- "Разнесут славу и трепет", - с усмешкой вполголоса повторила Хлоя. - Еще бы они подлинников не отлавливали. В одной коробке на одного подлинника по пять - десять копий приходится. А попробуй-ка, ослушайся своего - усушит.

- Чего ты там ворчишь? Говори громче, мне не слышно.

- Нет, нет, Таврон, продолжай.

- Ни к чему. Скоро за тобой придут, ты Его сама увидишь. Потом найди меня,  я  обучу тебя молитве, а пока на вот, почитай.

- Таврон... а вдруг он вас обманывает? Вы не узнаете этого, пока мир не свернется, а тогда уже будет поздно. Ты не боишься этого?

            Таврон, собравшийся уже было уходить, обернулся и посмотрел на Хлою очень грустными глазами.

- Не отнимай у меня веру. Этого тебе не простят, я точно знаю. Теперь у меня есть цель, мне есть ради чего жить. А больше мне ничего и не надо.

            С этими словами он вышел, оставив Хлою в замешательстве. Север, чтобы как-то отвлечь ее от размышлений спросил:

- А кто такая Лерна? Он  сказал, что она тебя плохо воспитала.

            Хлоя вертела в руках небольшую измятую книжечку, подаренную ей Тавроном, и ответила не сразу.

- Лерна... Не знаю, как тебе объяснить, кто она. Прорицательница. Колдунья, хотя она не любит этого слова. У нее много талантов.  Например, она умеет так сказать правду, что ей никто не верит. Она меня вырастила. Все, что во мне есть - ее заслуга.

- Чем она  занимается?

- Обычно - содержит лавку с оберегами, одеждой, посудой и предметами первой необходимости. Ее дом легко узнать - у него на  крыше стоят рога, как у антилопы, только очень-очень большие. Как ты думаешь, я сильно обидела Таврона?

- Не знаю. Но если прав он, а не ты - твой проигрыш будет большим.

- Ты тоже начинаешь философствовать! Приживаешься.

Север пожал плечами.

- О чем там пишут? - он кивнул на брошюрку.

- На, читай сам.

            Девушка протянула  книжечку, Север раскрыл ее, но прочитать ничего не смог. Хлоя заметила.

- Что? Незнаком язык?

- Нет, все в порядке. Просто устал, голова что-то не соображает.

- Буквы расплываются?

- Чуть-чуть.

- Тебе нужны очки.

- Ерунда! Какие еще очки?

- Север, у тебя дальнозоркость. Это бывает. Тебе нужны очки для чтения, обычные очки, и нечего сочинять. Кстати, у тебя есть характерный жест, ты потираешь переносицу время от времени, будто что-то съезжает тебе на нос. Ты уже носил очки раньше.

- Я не помню.

- Правильно, ты же копия. Откуда тебе что-то помнить, если ты родился совсем недавно. У тебя только тело кое-что помнит и знает, потому что его копировали от и до, со взрослого человека. Если создавать человека заново, он будет как ребенок - без опыта, без понимания жизни... Только подлинники могут все помнить, и то недолго, потому что со временем здешние события вытесняют прошлое, и иногда даже кажется, что не было никогда ничего постоянного, просто еще один из непрочных миров, который задержался чуть дольше остальных... Во всяком случае, мне так кажется. А очки мы тебе добудем, не переживай.

- Я не переживаю, я...  поверить не могу, что ли. Очки. Надо же.

- Подумаешь, невидаль. Люди еще не то про себя узнают.

- Например?

- Например, каково это узнать, что ты очень толстый и начинаешь лысеть, или калека, или любишь поговорить, но заикаешься на каждом слове. Ты здесь видишь себя со стороны все равно, что в первый раз. Плющ, например, очень переживал, что невысокого роста. А еще была такая женщина Соня, так ей почему-то хотелось верить, что возрастом она не старше семнадцати лет, а на самом деле, ей было уже за сорок. Приходится заново свыкаться, мириться...

- Хлоя, я давно хотел тебя спросить: помнишь, еще в коробке, ты сказала, что, нестрашно, если надорвешься - восстановят. Что это значит?

- Однажды я дралась, и мне выбили два зуба. Вот здесь. А потом они выросли. Не сразу, конечно, недели за две. И еще, шрам исчез, и лодыжку я вывихнула как-то - все восстановилось. Я, конечно, могу умереть, но пока я жива, мне помогают не страдать от болезней и поломок.

- Это хорошо. В смысле, что шрамы зарастают, и зубы... какая бы ты была страшная, если бы без зубов, хромая и вся порубленная.

- Все равно это была бы я.

- Нет! - засмеялся Север. - Это уже была бы не ты! Скажи, ты, ведь, никогда не стала бы героем, если бы не знала, что тебя восстановят. Так?

            Хлоя замерла. Она не ожидала от Севера таких слов и на всякий случай уточнила:

- Ты говоришь это серьезно? 

- Конечно. А  что, я что-то не то сказал?

            Хлоя перевела дыхание.

- Хорошего же ты обо мне мнения.          

- Почему о тебе? Жизнь такая... Кто на лицо удался, тому и жить в радость, и друзья и внимание, и счастье... А кому ты будешь нужна, скажем, косоглазая?

            Хлоя была шокирована. Она собралась с мыслями и произнесла:

- Больно не то, что ты это сказал, а то, что ты так думаешь. И ладно я, я пообижаюсь и прощу, но мир... за что ты обижаешь мир? Он был так добр к тебе...

- Странная доброта: отрывают от семьи, от родных, дом приходится искать в убыстренном темпе, иначе... а что иначе? Выкинут отсюда? Ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось!

- Как ты глуп, Север! Неужели ты действительно так глуп? Нет, я не верю, ты просто не понимаешь, о чем говоришь. А вдруг завтра мы попадем в мир, непригодный для жилья? Что если Они забудут создать воздух, или воду, или не позаботятся еще о чем-нибудь таком обычном, чего сейчас и не замечаешь, но без чего жить окажется невозможно. И мы умрем. Или не умрем, постареем за час, или кожа покроется язвами, так что каждое прикосновение будет пыткой, или вон, как Дурак, укоренимся, прирастем к одному месту, рядом, скажем, метра за три всего, а что толку, если все равно не дотянуться?! Как ты смело растрачиваешь жизнь! Как ты мало знаешь о ней, и как ничего не понимаешь! Ты думаешь, если я легко о мирах рассказываю, значит, легко мне там было? Восемь миров! И от каждого не знаешь чего ждать. Если в сутках на девять часов меньше, как долго твой разум это выдержит? Не знаешь? А мне пришлось узнать. Если дорогой тебе человек идет в соседнюю деревню за товаром, и не известно, увидитесь ли вы вновь, потому что все может закончится через час, и даже если мир не свернется, так просто тебя одного заберут, может быть и не одного, с домом или с деревней, но распихают твою деревню по разным коробкам, и ничего ты сделать против не сможешь. И встретитесь вы с любимым очень не скоро. Если вообще встретитесь. А думаешь, мне нравится так одеваться? Таскать на себе все эти побрякушки! А вдруг в следующем мире не будет металла, и эти браслеты пригодятся на наконечники для стрел или что-нибудь в этом роде. Каждый носит на себе мешочек с солью, потому что Там может не быть соли. А мы привыкли, мы не можем без нее. Эй, Таврон! Уведи меня отсюда!

            Дверь снова распахнулась, но на этот раз вошел не Таврон, а незнакомые стражники. Они открыли клетку, вытащили оттуда пленников и повели их в разные стороны.

. . .

            На стуле, застилизованном под трон сидел изящный молодой человек с красивым порочным лицом.

- Солнечные лучи делают кожу слишком темной, - сказал он вместо приветствия. - Женщина должна быть белой, как лилия.

- Я рада, что не подхожу вам. Мне можно идти?

- Не торопись... как твое имя?

- Хлоя.

- Не торопись, Хлоя. Известно ли тебе кто я?

- Я слышала уже несколько версий. Кто называет вас королем, кто говорит, что вы бог. Не знаю чему  и верить. И стоит ли верить чему-нибудь.

- Ты умна...

- Увы, это не единственный мой недостаток. Еще я болтлива, неряшлива и боюсь гусениц.

- Только гусениц? А конца света не боишься?

- Нет. Я их видела уже восемь штук. Но я поняла, к чему вы клоните: меня уверяли, будто вы предвидите, когда он наступит?

- Верно. Впрочем, не совсем: я узнаю о его наступлении за два-три дня, и все, кто со мной будут иметь возможность подготовиться и предупредить своих ближних.

- Почему бы не объявить об этом во всеуслышание?

- Зачем? Мой талант роднит меня с создателями миров, и я хочу пользоваться преимуществом перед обычными смертными. Ни один из них не владеет подобным даром. Или, может, я ошибаюсь? Может, он есть у тебя?

- Нет. Но у меня есть совесть. И я не делаю из людей рабов, пользуясь их беспомощностью.

            Король не был глуп. Настрой Хлои сразу показал ему, что убеждать или подкупать ее - бесполезно. Однако в запасе оставалось еще не одно средство…

- А ты нахалка. Пожалуй, стоит укротить твою спесь. Стража! Заприте ее в башне и никого к ней не пускать. Посмотрим, что ты запоешь денька через три.

            В эту ночь Север увидел сон.

            Он шел по краю стены, которая была сама по себе, ничего не огораживала и ничему не была защитой. Просто стена. Длинная, высокая стена, шириной меньше полуметра. Она высилась над деревьями и полянами и уходила вперед до горизонта, на сколько хватало взгляда. Север оглянулся: позади виднелась та же картина.

            Он не знал в какую сторону лучше идти: вперед или назад, не известно пройдена большая часть, или ее осталось пройти. Север посмотрел вниз: не так уж высоко, чтобы расшибиться, хотя без ссадин, конечно, не обойдется, если спрыгнуть. Вопрос только - стоит ли? И куда прыгать - влево, или вправо? Выбрать можно только один раз, потому что вновь на стену  не забраться, и ходов в ней нет, это Север знал точно. Вперед или назад? Влево или вправо?

            Неожиданно перед ним возникла Хлоя. Она сидела на краю стены, свесив одну ногу и облокотившись на колено другой. Девушка взглянула снизу вверх на Севера и сказала:

- Как же ты найдешь свой дом, если ты совсем не умеешь летать? Смотри, это просто!

            Она неожиданно спрыгнула со стены, но не  вниз, а в бок, а затем раскинула руки и, заливаясь счастливым смехом, полетела.

            Появился Алконост, одетый в лохмотья Спехи, той, что ходила между коробками, и сказал:

- Ты не должен быть здесь. Но ты здесь. И нет причины, по которой это мог бы быть не ты, а кто-то другой. Так ли важен выбор, если результат все одно един?

            Алконост закрыл глаза и шагнул со стены. Он упал на землю, поднялся, не отряхиваясь, побрел дальше, и было ясно, что направление для него не имеет значения.

- Когда ты заходишь в комнату, ты не видишь этой комнаты, - сказал другой голос. 

            Север быстро обернулся: позади него оказался Дурак. Дурак был наполовину деревом, но лицо имел человеческое и вовсе не такое бессмысленное, какое было обычно у Дурака, и говорил он по-другому, впрочем, до этого он вообще не говорил, только бубукал.

- Ты видишь не саму комнату, не вещи, которые там находятся, а ощущения от этих вещей: светло там, или полумрак, пусто или захламлено, уютно или нет. Ты не видишь, что в ней ровно девять стульев, и у шкафа ножка треснула посередине, а под диваном пыль. Это значит, что не важно, существуют ли эти предметы в действительности или нет, если ощущения твои не изменятся от их отсутствия.  Согласись, какая разница:  восемь стульев или девять, если ты один и сядешь все равно в кресло? Так и мир - та же пыльная комната. Или солнечная. Смотря, как ты ее увидишь. А ведь комната одна и та же. Ты другой.

            Север видел, как Дурак пускает корни в стену, перекрывая собой путь назад. Вскоре Дурак уже был деревом, тем самым вязом, и обойти его было невозможно, и спорить бессмысленно.

            Север отвернулся от Дурака и пошел вперед. Он не мог взлететь как Хлоя, и не хотел стоять на одном месте, как Дурак. И спрыгивать, как Алконост ему тоже пока не хотелось. 

            Я пойду по стене, и буду смотреть по обе ее стороны, подумал Север. Я не смогу жить там и там, но я увижу, как живут другие, и может тогда мне придется что-то по душе, и я выберу?

            С этими мыслями Север проснулся.

            Ночь высыпала на небо звезды, которых он не помнил, легкая накидка лежала в стороне и не могла согреть хозяина на расстоянии, впрочем, как Север и рассчитывал. Он поежился и понял, что пора.

            Башня, куда еще вечером провели Хлою, не охранялась, но замок на дверях Север не смог ни открыть, ни сбить камнем.

            Он оценил взглядом расстояние и прикинул, сколько времени уйдет на то, чтобы залезть к ее окну.

            Издалека казалось, что башня сложена из каменных блоков. Но на самом деле и это было имитацией - при ударе куски "камня" откалывались, и открывалась пористая структура вроде губки.

            Север попробовал непонятный материал на прочность и решил, что "камни" выдержат его вес. 

- Не входи! Они забрали у меня одежду, чтобы я не убежала. Здесь ни штор, ни простыней... даже ковры они поснимали.

            Север отвернулся и стал стягивать с себя рубашку. Потом скомкал ее и бросил за спину.

- Лови.

- Спасибо! Представляешь, какие они подлые. А вдруг мир начнет сворачиваться, что мне тогда делать? Ничего святого для них нет. И король их этот, тоже хорош: чокнутый какой-то. Еще хуже тебя.

- Не обижайся на меня. Прости, ладно? Знаешь, я, когда искал тебя, видел дом с рогами, точно, как ты описывала.

- Лерна здесь? Вот здорово! Только, как я пойду по городу в таком виде? Похоже, тебе самому придется с ней повидаться. И попросить для меня одежду. А я в лесу подожду, зачем они эту башню в лесу построили? Только удрал, и сразу есть, где спрятаться.

- Они ее не строили.

- Тоже выращенная? Я так и думала.

ЛЕРНА

            На самом деле в нашей жизни немногое происходит. Даже здесь, казалось бы, все новое, такое необычное... Но мы упорно пытаемся привести это новое к давно знакомому знаменателю, превратить в будни. И когда, наконец, начинаются реальные события - мы бежим от них, только бы не случилось чего-то, чего мы не понимаем. Мы стремимся объяснить все, даже не очень веря своим объяснениям, лишь бы были хоть какие. Религия или наука. Не важно, что ни то, ни другое не устраивает - хоть что-то. Откуда это страстное желание все подчинить картотеке, упорядочить?

            Север без труда отыскал дом с рогами, прочитал кричащую вывеску на входе, усмехнулся, открыл дверь. За прилавком стояла женщина очень преклонных лет. Из под грязной косынки торчали седые лохмы, женщина была сгорбленная и вся какая-то крючковатая - ни дать ни  взять колдунья.

- Заходите, молодой человек, заходите. И чего пожаловали?

- На двери написано "Магические атрибуты, предсказания на все случаи жизни". Мне казалось, вы знаете все о тех, кто к вам приходит. Видите их насквозь.

- Ах, молодой человек, я давно бросила это опасное занятие. Людям, знаете ли, не по себе, когда через них смотришь. Однажды меня чуть на костре не сожгли, как колдунью. Думаешь, приятно? Только и спасло тогда, что девчонку кой-чему обучила... как бишь ее? Тройя? Мойя? Совсем память никудышная. Ни одной травки знакомой, а старые запасы все извела.

- Случайно не Хлоя?

- Нехлойя? Очень может быть. Подай-ка мне вон ту склянку. Я тогда зареклась: никаких магических выв-вертов. Так, по мелочи: гадания на картах, на кофейной гуще... если удается вырастить этот треклятый кофе. Пыталась обережки продавать, да кто их купит? И так с собой кучу хлама таскать приходится, так еще и... отбоя нет от покупателей, - опомнилась старуха. - Вот, скажем, перстенек от сглаза - новейшая модель, всего пять монеток, тех, что с дырочками... как там их называют? Или для блуждающих целый комплект... как же это слово? Бульонов? Амальонов?

- Медальонов? - подсказал Север.

- Очень может быть, - опять сказала старуха. - Надо бы записать, а то неудобно, продаю, сама не знаю что. Так какой вам завернуть?

- Я здесь не за этим. Я пришел от Хлои. Она просила подыскать для нее одежду и сопровождение к одежде. Сказала, вы поймете.

- Но у меня нет детской одежды!

- Детская и не нужна: Хлоя выросла.

- Уже? - разочарованно пробормотала она. - Надо же.  И сколько в ней теперь росту?

- Примерно вот... столько, - Север показал ладонью предположительную макушку Хлои.

- Мелочь,  - констатировала Лерна.  - Тощая, небось?

- Э-э...  -  Север несколько растерялся. Как прикажите описать фигуру девушки, и не выглядеть при этом неподобающим образом? Север считал эту фигуру вполне... вполне - не то слово.

- Хорошо объяснил, - проворчала старуха. - Ладно, поищу сейчас что-нибудь.

            Она полезла за прилавок и стала там рыться.

- Вы здесь уже столько времени, вам никогда не хотелось вернуться? Туда, в первый мир? - спросил Север, разглядывая загадочные предметы, непонятного назначения.

- Не думай об этом, это плохие мысли.

- Почему?

- Потому что нельзя вернуться туда, откуда ты не пропадал. Ты есть кто? Ты - копия. Настоящий ты никуда не делся, живет себе припеваючи. Так что радуйся тому, что имеешь, а ностальгия здесь не в моде, за нее и схлопотать можно, уж поверь мне.

- Похоже, здесь каждый второй - философ.

- Каждый первый. Не трогай! Это - амулет вечной жизни.

- Правда?

- Нет. Но на всякий случай все же не трогай, - она опять исчезла за прилавком.- Если ты наблюдаешь конец мира более двух раз  - то о мире вообще у тебя складывается весьма не лестное представление. И тут два пути: либо стать философом, либо... куда же я дела ножницы? Точно помню, что клала их сюда. Но когда это было?

- Что за второй путь? - напомнил Север.

            Лерна посмотрела на него рассеянным взглядом, пытаясь припомнить, кто он такой и что тут делает, потом сконцентрировалась на вопросе и коротко ответила:

- Чокнуться.

            Вскоре мешок с одеждой для Хлои был собран, Север заплатил тем, что переставил из одного угла в другой громоздкий шкаф и прибил к стене пару полок. Лерна осталась довольна, а на прощание протянула Северу маленькую прямоугольную коробочку в пестрой обертке.

- Держи. Ей-то это ни к чему, а тебе авось пригодится.

            Север с удивлением подумал, как это Хлоя может быть такого высокого мнения об этой забавной старушенции. Впрочем, возможно все дело во времени: Хлоя была совсем ребенком, когда с ней познакомилась, и естественно, принимала все причуды старухи за чистую монету.

            Он, улыбаясь, открыл коробочку, разрисованную вручную пестрыми бантиками и звездочками, и улыбка сползла с его лица: в коробочке, оказавшейся изнутри бархатным футляром, лежали очки.

            РЕШЕТО

            Домик, уютный, словно выпавший из детской сказки, рос прямо под раскидистым деревом и приветливо зазывал чуть приоткрытой дверцей. Хлоя замешкалась за поворотом тропинки, и Север подумал, что неплохо было бы сделать ей сюрприз, но стоило проверить - не занят ли этот дом кем-то другим. Он положил на землю вещи, открыл дверь и смело шагнул вперед.

            Он вдруг понял, что плывет на лодке. Вокруг - ночь. Высоко светила луна, но сразу было ясно, что она не настоящая и от этого становилось неприятно, будто за руку поймали художника на фальши. Лодка мерно покачивалась, направляясь к одиноким огонькам на берегу.

- Если подлинник не задумывается - копия не понимает. Ты должен понять.

            Север резко обернулся. Еще миг назад он находился в лодке один, и вдруг теперь совсем , почти касаясь его ноги краем длинного темного плаща, здесь высилась незнакомая фигура.

- Что? Что понять?

- Не знаю. Каждому - свой вопрос.

            Северу внезапно захотелось сорвать этот плащ, но в глубине души он знал, что под плащом ничего нет, будто тот же художник, что так неумело нарисовал луну, создал и это существо, не желая тратиться на краски и домысливать характер персонажа, которому суждено служить лишь посредником в каких-то неизвестных пока событиях.

            Лодка причалила, Север выбрался из нее, но существо не последовало за ним.

- Где я? - спросил он.

- Ты попал в Решето. Оно выпустит тебя, когда ты поймешь.

            Лодка отчалила от берега. Какое-то время Север следил за ней взглядом, пока ее силуэт не исчез в темноте, а потом, прямо на том месте, где стоял, лег на землю и уснул почти мгновенно.

- Что хорошего спать посреди дороги? Эй, с вами все в порядке?

            Север открыл глаза. Над ним склонилась Хлоя, одетая в длинное вязаное платье с разрезами, через которые были видны узкие вязаные брюки. На ее голове была шапочка из того же материала, что и костюм, увешанная массой блестящих монеток и амулетиков.

- Хлоя? Какой странный на тебе наряд.

- Вы ошиблись. Меня зовут Микка. Поднимайтесь. Вы не ушиблись? Вы так недвижно лежали на земле, я уж подумала...

- Хлоя, что за шутки? И не обращайся ко мне во множественном числе. Голова раскалывается. Знаешь, сон видел - полный бред, здесь вообще сны какие-то странные... Кстати, что это за место? Куда мы попали?

- Решето, - ответила женщина. Север вздрогнул. Голос был тот же, что и у Хлои. Но интонации, манеры... и то, что она сказала: решето. Именно об этом говорил лодочник.

- Что ты сказала?

- Решето. Что ж, я вижу вам уже лучше. Моя помощь не нужна. Всего доброго.

- Подожди! - он подскочил на ноги. - Хлоя! Не говори со мной, как чужая. Я что-то не то сделал? Признаю, я был болваном, но мне казалось, что ты меня простила...

- Какой вы странный, молодой человек.

            Женщина подняла с земли корзину, которую поставила, чтобы помочь Северу, и повернулась идти.

- Хлоя! То есть... Микка, подожди. Ну, хорошо, ты не хочешь меня вспоминать, может, так оно и надо, откуда мне знать, верно? Но хотя бы... хоть расскажи, что это за мир, то есть не мир, часть мира, или не знаю, что, но... как здесь все вообще...

- Обычно: вещи падают сверху вниз. Вода мокрая. Мужчины приставучие.

- Вы торопитесь?

- Нет, но через час мне надо быть уже в деревне. Хотите, можете идти со мной, только не задавайте слишком много вопросов, я устаю от них дома.

- Дома?

- У меня две дочери.  Не передохнуть.

- Хлоя! Когда ты успела?

- Как вас зовут, молодой человек?

- Север.

- Так вот, Север. Давайте раз и навсегда договоримся: меня зовут Микка. Иначе я пожалею о том, что имела глупость остановится и спросить, как вы себя чувствуете. Я встала в шесть утра, чтобы к восьми попасть на базар и к завтраку успеть вернуться, пока дети не разнесли дом. На базаре меня обсчитал болтливый торговец, у меня чуть не украли кошелек, к тому же я умудрилась порвать мешок с фасолью! Дома меня ждет грязное белье величиной с гору, немытый пол и еще бог знает какие сюрпризы от деток. Поверьте, у меня нет желания постоянно доказывать кто я и зачем я, тем более доказывать это первому встречному.

- Простите. Просто вы очень похожи на одну девушку... Позвольте, я помогу вам нести корзину.

- Что значит, похожа? - женщина отдала корзину несколько недоверчиво, в голове прикидывая, сможет ли догнать незнакомца, если тот вдруг бросится наутек. - У нее тоже две дочери? Характеры одинаковые? Или она так же вечно уставшая от всех этих забот?

- Нет, нет, это как раз все другое.

- Что же тогда?

- Лицо. Рост. Голос.

- Смеетесь, да? Так я и думала, что вы с приветом. Надо же додуматься улечься посреди дороги, а потом приставать к даме с глупыми разговорами.

- Что я сказал не так?

            Ответа не потребовалось. Навстречу им шла девушка, на которую Север сначала не обратил внимания, но когда они поравнялись, случайно взглянул ей в лицо...

- Хлоя!

- Вы ошиблись, - вежливо ответила та и прошла мимо.

- Что за... у вас у всех одинаковые лица?

- Как будто, у тебя оно отличается от остальных совершеннолетних, - усмехнулась Микка. - Или в том мире, откуда ты пришел, вы не меняете лица каждый год на те, что признаны модными? Можно подумать, ты с этим лицом с самого рождения.

- Конечно. Оно всегда одинаковое. Кроме возраста, конечно.

- Ты что, больной?

            Север неожиданно понял, что не знает точного ответа. Может, он действительно болен? Может, менять внешность на другую, более модную, вполне естественно и ничего в этом нет необычного.

            Они шли около двух часов и по пути им попадались только "хлои" и "северы". Кто-то улыбался приветливо, кто-то не обращал на встречных внимания. Иногда Северу казалось, что навстречу им движутся зеркала.

- А как вы выбираете, какое лицо самое модное?

- О, это не сложно. Здесь редко бывают посетители. К тому же это от нас не зависит: стоит только заболеть идеалом, как ты принимаешь его внешность, его манеру говорить, поворачивать голову... в мгновение ока болезнь облетает всех в округе, и тут уж никуда не деться. И так - до следующего идеала. И не важно Кто заболеет. Так уж мы устроены, не можем быть разными. Но я имею в виду только внешность! -  спохватилась Микка. - Внутренние миры, у нас, разумеется, совершенно не похожи. Поэтому сама внешность... пойми, она так мало для нас значит, что мы даже не шутим на эту тему. Это все равно, как если бы у нас совсем не было лиц. Мы узнаем друг друга не зависимо от того, чью внешность носим. Пойдем, покормлю тебя, а там решим, что делать дальше. Если, конечно, детки не разнесли жилье по бревнышкам.

. . .

            Два одинаковых старичка стояли по обеим сторонам от входа и, не мигая, смотрели на Хлою.

- Что опять?! - воскликнула она. - Я устала уже от этих испытаний. Где Север?

- Там, - сказал старик слева.

- Там, - сказал старик справа.

- Не глухая, зачем повторять. Тем более глупость такую.

- А никто не повторяет.

- А никто не повторяет.

- Ладно, как вам угодно. Что с Севером?

- Он попал в Решето, - сказал один. - Не волнуйся, он скоро найдет ответ и вернется.

- Он попал в Решето, - сказал другой. - Он никогда не найдет ответа и останется там.

- Вот так - так! И долго мне его ждать?

- До вечера.

- Вечно.

- Ясно. Наверное, вы когда-то были одним человеком, а потом накопилось слишком много противоречий и вы разъединились. Вот почему, каждый раз, когда мне что-то нравится, это "что-то" оказывается гадостью или пакостью? Молчите? Ни одного варианта ответа? Правильно, что на глупости отвечать, сама знаю. Надеюсь, до вечера мир не свернется, подожду Севера на тропинке. Скажите ему, где я, когда он выйдет, ладно?

- Ладно.

- Ладно.

            Хлоя отошла от домика и огляделась. Тропинка проходила через чудесную маленькую полянку, на которой рос огромный ветвистый дуб. Здесь, пожалуй, можно и остановиться, подумала Хлоя.

            Сверху раздался свист и перед Хлоей возник человек лет тридцати с небольшим, лохматый, страшноватый, очень похожий на разбойника, каковым и являлся. В руках он держал кнут. Разбойник щелкнул этим кнутом о землю и, ухмыляясь, поинтересовался:

- Не боишься гулять в одиночестве?

- А чего мне бояться? Здесь деревья не прыгают.

            Девушка сделала два шага назад. 

- Верно, - сказал человек и сделал два шага вперед. - Но это не единственное, чего стоит опасаться. Отдавай сумку.

- Подойди и забери.

- Не хотелось бы поломать нечаянно такую красоту.

- Не бойся.

            Разбойник, все еще усмехаясь, подошел к Хлое, протянул руку за сумой, тут же получил удар по коленке, согнулся, схлопотал несколько несильных, но метких ударов в бок, по шее и в висок. В результате последнего удара незадачливый грабитель на какое-то время лишился сознания.

            Очнувшись, разбойник обнаружил себя сидящим возле дерева и привязанным к этому дереву собственным кнутом.

- Эй, ты что сделала? Так нечестно!

- Молчи уж. Герой. Давно грабишь?

- Первый раз попробовал.

- Оно и видно. Бездарь. Тьфу. Девчонку не смог одолеть, - Хлоя закрепила последний узел.

- А ты и рада потешаться над чужим несчастьем. А ну отпусти меня немедленно! Освобожусь - хуже будет!

- Непременно будет, только тебе. У меня прескверное настроение и лучше тебе не проверять этого. А будешь ныть - пну. Больно.

- Ты злая, беспощадная, наглая, бессовестная девчонка!

- Сколько эмоций. Можно подумать, это я пыталась тебя ограбить.

- Я всего лишь хотел есть.

- Мог попросить. Или заработать.

- Поел и пошел бы зарабатывать.

            Хлое показалось, что она слышит какой-то шум. Девушка замерла, но это оказался лишь шорох падающей листвы.

- И долго ты собираешься меня здесь держать? - спросил разбойник.

- Я жду друга. Это место не хуже любого другого на этой дороге, где я могла бы его ждать.

- А где он?

- Провалился в Решето.

- Ха! Так надо идти его доставать. Или ты ждешь, пока он сам выкарабкается?

- Решето это не яма, балда. Решето - это ответы на вопросы.

- На какие?

- На разные. Главное суметь услышать эти ответы. Это не сложно. Но требуется некоторое мозговое усилие.

- Ну, а если не хватит этого усилия, что тогда?

- Останешься там. Навсегда. 

- Понятно, почему у тебя такое настроение. Слушай, но не будем же мы ждать его вечность!

- Этого и не потребуется.

- И скоро он придет?

- Не знаю. Может, к вечеру.

- И мне сидеть тут до вечера? ! Ни за что!

- А кто тебя спросит?

- Но ты меня хоть покормишь?..

- Вот нахал!

. . .

            Дом, не смотря на опасения Микки, стоял на месте и не был превращен в руины. Девочки мирно возились в песочнице. Работа кипела во всю, и дети даже не заметили возвращения матери.

- Вроде... все на месте? - предположил Север.

- Вроде бы, - согласилась Микка, придирчиво охватывая взглядом двор. - Эй, работницы, мама пришла! Рассказывайте, что натворили, все равно узнаю!

- Мы копаем колодец, - сказала младшая, лет пяти, не отвлекаясь от работы.

- Да, - подтвердила старшая. - Остап сказал, в его колодце ровно десять метров глубины. Но мы решили вырыть двадцать, чтобы наверняка.

- Не многовато ли работы для двух маленьких девочек?  - спросил Север.

- А ты кто?

- Я - Север.

- А я - Арна. А она - Таиса. Она - моя младшая сестра.

- Это я сейчас младшая. А потом я быстро вырасту и стану старшей.

- Ну, это конечно, - улыбнулся Север.

            Микка открыла входную дверь и окликнула:

- Север, пойдем в дом. Не отвлекай их, пусть роют. Это безопаснее, чем строить из дома корабль или расписывать пол медом. 

            В доме было прохладнее, чем на улице.

- Есть грибная каша и клюквенный морс. Ты, наверное, голодный?

            Микка хозяйственно накрывала на стол, Север смотрел по сторонам. Настоящий дом. Крепкий, надолго. Эти люди не бояться, что мир свернется... и дети! Здесь есть дети.

            Он все отчетливее понимал, что это другой мир, и что эта женщина совсем не Хлоя...    

            У них одинаковые лица. Их враги с лицами их друзей и родных. Муж с лицом брата. Одного роста, глаза одного цвета. А сапожнику не зачем спрашивать размер ноги - у них одинаковые ноги...

            Наверное, это удобно. Особенно, если учесть, что нет причин для зависти: у тебя все такое же, как и у твоего соседа... Вдруг что-то кольнуло Севера около самого сердца. Он почувствовал ту боль, что причинил недавно Хлое, предположив, что ее геройские наклонности связаны только с отсутствием страха потерять красоту. Он понял как это глупо! Как мало зависит от картинки, от оболочки! Скажем, та же Микка совершенно не претендовала на звание героя, а ее соседка, такого же роста, с тем же голосом и наружностью, вообще была для Севера незнакомой личностью со своими проблемами, достоинствами и недостатками.

            Частица души, которой так не хватало, что бы понять, сейчас оказалась найденной. Больше ему не за чем было задерживаться здесь. Север вскочил с места, быстро, бестолково извинился и метнулся в обратную сторону, туда, откуда только что пришел.

            И сразу наступила ночь. Север ожидал на берегу обещанную лодку. Давно взошли звезды, все погрузилось во мрак, а ее все не было, и Север подумал, что уже, наверное, и не будет, и придется жить здесь, среди таких одинаково-разных людей и есть грибную кашу с орехами, и спорить с Миккой относительно возникновения мира и рассказывать Арне с Таисой о Хлое, вспоминая, какой она была, и постепенно забывая об этом, и придумывая забытые эпизоды заново, делая их ярче, интереснее, а потом, передавая уже совсем  неправдоподобные истории другим детям, а они будут смеяться и не верить, и он сам начнет сомневаться, а было ли это, или приснилось.

- Решето принимает, - произнес рядом бесстрастный голос.

            Север  вздрогнул. Он задумался, и лодка застала его врасплох.

. . .

            Разбойник пытался распутать веревку, которой были связаны его руки. Хлоя видела это, но не принимала никаких мер по предотвращению. Это объяснялось отнюдь не ленью, а тем, что даже с развязанными руками разбойнику не удалось бы справиться с кнутом, который обвивал его тело вместе с дубом. Однако перетирание не удавалось, и разбойник начинал нервничать.

- Кто тебя этому научил, хулиганка?

- Лерна. Но вряд ли ее имя тебе знакомо, иначе ты не стал бы грабителем.

- Я не грабитель! Сколько раз можно повторять?

- Ты хотел меня ограбить. И кто ты?

- Я хотел отнять у тебя еду, а остальное бы вернул. Правда, вернул бы!

- Проверять уже поздно. Как тебя зовут, горе?

- Дабл.

- Сам придумал?

- Сам. Дай поесть, а?

            Послышались шаги - кто-то шел по тропинке. Его еще не было видно, но он вот-вот должен был показаться из-за деревьев.

- Кто это? - с надеждой спросил Дабл. - Твой дружок?

- Сиди молча. Посмеешь вякнуть...

            Хлоя приняла оборонительную позу, на всякий случай, взяв в руки палку. Она подумала, что это могли быть приятели разбойника, но опасения оказались напрасны - на дорогу вышел Север.

- Север! Наконец-то! - она отшвырнула палку в сторону. - Как я рада, что ты вернулся! Ты в порядке? Хочешь есть?

- Я! - воскликнул разбойник. - Я хочу есть!

- В порядке, - сказал Север, обнимая девушку. - Ты была права... Ты во всем была права. Спасибо, что дождалась меня.

- А мне "спасибо"? Я тоже тебя тут дожидался! Что это, вся слава ей?!

- Чем ты меня покормишь?

- Есть сырная дыня, хлеб, еще я нашла большой водяной орех, но не знаю, насколько он спелый, не пробовала. И здесь на поляне растут ягоды...

- Как я не заметил! Уже давно был бы сытым и не сидел бы тут с этим дубом, как сиамский близнец...

- Кто это?

- Его зовут Дабл. Он хотел меня ограбить. Что в Решете, страшно?

- Нет. Странно. Но зато, я знаю, что нам надо делать!

- Что?

- Надо построить свой дом. Настоящий. Не из листьев и глины, а из дерева или камня.

- Но, Север, вдруг мир свернется...

- Мы все время только об этом и говорим! Мы не воспринимаем миры всерьез, может, поэтому они и сворачиваются?

            Хлоя пожала плечами.

- Может быть.

- Я все продумал. Мы найдем красивое место, любое, какое тебе только захочется...

- Послушайте, если вы все уже выяснили, может, меня развяжут? - вмешался разбойник.

- Хлоя, почему он привязан к дереву?

- Он там живет.

- Давно?

- Несколько часов.

- Кто знал, что ты так дерешься! - воскликнул Дабл.

- Правильно, нападать, так на слабеньких, беззащитных.

- Что я, дурак, нападать на тех, кто сильнее?

- Знавала я одного Дурака, так он по сравнению с тобой - мудрец.

- Чем это он умнее меня?

- Он говорить не умел.

            Север тем временем разломил орех, попробовал его на вкус, сморщился, и выбросил орех подальше.

- Эй! Смотри, что он с твоим орехом сделал! Лучше бы мне дали, чем зря продукты портить!

- Угомонись, недоразумение. Что, Север? Незрелый?

- Незрелый, - согласился он.

- Зря ты его выкинул. Может, на что другое сгодился бы. Например, скорлупу пустить на посуду. Я пойду, отыщу его. Заодно и ягод соберу.

- И мне тоже! - попросил Дабл.

            Хлоя прошла по полянке, отыскивая орех, и уже увидела в траве темнеющую скорлупу, как вдруг застыла на месте. Она попыталась сделать шаг, но ноги ее не слушались, словно вросли в землю.

- Север!

            Хлоей овладела паника.

- Я вросла! Я укореняюсь, как наш Дурак! Теперь я на всю жизнь останусь здесь... Не хочу! Почему, что я сделала?!

            Север быстро подбежал, но слишком близко подходить не стал, изучая обстановку.

- Север, миленький, не бросай меня. Нет, лучше брось и иди за знахарями, но они могут не помочь, если это болезнь или проклятие какое-нибудь...

- Сними сандалии.

- Ты меня будешь навещать? Или хотя бы вспоминать изредка? Боги, пожалуйста, освободите меня! Я клянусь, что никогда не сделаю ничего плохого, я перестану говорить глупости и торговаться, буду учиться и искать вопросы на все-все ответы...

- Хлоя, прекрати тараторить и послушай, что я говорю!

- Не утешай меня, Север, я знаю, что поздно каяться. Это мне наказание за все грехи. Скоро, наверное, я не смогу говорить, поэтому, вот, что я скажу сейчас: я очень-очень тебя люблю. Правда. Ни за что бы не призналась, если бы не погибать. Но теперь уж все равно...

- Хлоя, ты вляпалась в клей. Сними сандалии и переступи через лужу.

- ?..

- Повторяю: развяжи сандалии! Давай руку. Сок ягод и недозрелый орех, видимо, в сочетании дают прочный клеящий состав. Кстати, спасибо за признание.

            Хлоя, уже вышедшая из паники и сейчас выбирающаяся из обуви, тут же выкрутилась:

- Не считается. Я была в состоянии аффекта!

            Север наклонился, чтобы поцеловать ее хотя бы в щеку, но девушка ловко увернулась и убежала развязывать разбойника. Север спорить не стал. Он уже знал, все, что ему нужно и пока не стоило заострять на этом внимание.

Главное событие сегодняшнего дня (кроме невольного признания), состояло в том, что пусть таким нелепым образом, но они совершили открытие: обнаружили клей. Теперь это открытие прокормит их двоих, если не сделает богатыми. То есть - троих. Отвязанный Дабл умоляюще смотрел на Севера, признавая в нем главного, и в этом взгляде читалось, что разбойнику страшно и одиноко в этом мире, где можно врасти в землю или, ни за что ни про что, провалиться в Решето, и некому будет ни позаботиться о тебе, ни просто обеспокоиться, куда это ты делся?

           

            Они с энтузиазмом взялись за поиски места.

            Вышагивать втроем оказалось не так уж и скучно. Дабл неожиданно резво взялся вести праведный образ жизни, и другим спуску не давал. К тому же переродившийся разбойник оказался наредкость бережливым: он шел по дороге, методично собирая разный хлам и заменяя им хлам, собранный ранее. Выбрасывать что-либо всегда было жалко, но когда ноша становилась неподъемной, он останавливался, перебирал все свои запасы и со вздохом оставлял что-то прямо на дороге.

            Им встречались дома-раковины и дома-землянки, и шалаши. Встречались деревни и одиночные поселения, женщины, мужчины и иные существа, происхождение которых непонятно, но доподлинно известно, что они не люди.

            Нигде не было Северу и Хлое места. Им везде были рады, но их не приглашали разделить кров дольше, чем на одну ночь.

            Дабл время от времени пропадал, забегая по деревням в поисках желающих купить клей. Иногда таковые находились, и тогда Дабл возвращался, принося с собой еду, деньги и что-нибудь для постройки нового дома, о котором подумывали все серьезнее и серьезнее.

            Север никогда не рассказывал Хлое о Решете. Порой ей казалось, что он пробыл там не день, а несколько месяцев или даже лет, прежде чем Решето отпустило его обратно. Но Север ни подтверждал этого, ни опровергал, и оставалось только гадать.

            Несколько раз им встречались проповедники. Трое из них представляли Короля-бога, остальные - кто что.

            Красивых мест попадалось множество. Но Хлою не покидала мечта увидеть край света. Мир не может быть так огромен, чтобы его нельзя было бы обойти пешком. А раз так - стоит убедиться наверняка, что дома для тебя нет ни в одном из его уголков.

ГИБЛОЕ МЕСТО

            Развилка приглашала сделать выбор. Указателя никто не поставил, а может, не было смысла, никуда эти тропинки не вели, ничего не было в их окончании, и выбор большого значения не имел.

- Пойдем налево, - предложила Хлоя. - Почему-то мне туда хочется. 

            Север не стал возражать.

            Через некоторое время деревья закончились и к большому своему удивлению путники увидели пятиэтажный панельный дом, не новый, но совсем не похожий на развалины, и, кажется, жилой - кое - где виднелось вывешенное из окон для просушки белье, некоторые форточки были открыты - кто-то проветривал комнаты. Неожиданно раздался скрип. Хлоя прислушалась: что-то этот скрип ей напоминал...

- Качели!

            Они обошли дом и оказались во дворике, окруженном такими же пятиэтажками. Посреди дворика стояла большая песочница, за песочницей действительно высились качели, сидение раскачивалось взад-вперед, издавая при этом тот самый скрип. На сидении никого не было. Слева от песочницы располагались клумбы с розами. Клумбы казались неухоженными - многие розы давно облетели, никто не подрезал увядшие ветки, один куст рос прямо посреди дороги. Остальное пространство дворика занимал пустырь.

            Во дворике находилось пять человек: среди клумб сидела прямо на земле женщина в лохмотьях, грязной шапчонке с нелепыми отворотами и таких же грязных дырявых перчатках без "пальчиков". Она держала в руках секатор, но сразу становилось ясно, что это только для вида, что работать им она не собирается, во всяком случае, по назначению - розы подстригать. Женщина посмотрела в сторону вошедших, едва они только появилось и казалось, что она ждала их.

            На взгорке пустыря сидело рядышком два абсолютно одинаковых человека. Тоже неопрятно одетые, чумазые, они уставились в одну точку, сложив руки на коленях и не шевелились.

            Четвертый человек сидел в песочнице и пересыпал песок из одной горки в другую, а потом - обратно.

            Пятый стоял за его спиной.

- Добро, добро пожаловать, - сказал пятый человек. Парочка на пригорке разом повернули головы на звук, и стало ясно, что они не видят.

- Милая, хочешь посмотреть мои розы? - спросила женщина. Хлоя вздрогнула, как от хлыста, схватила Севера за руку и потянула обратно.

- Север, бежим отсюда, это место - гиблое. Здесь люди не настоящие!

            Север и сам это понял, но убежать они не смогли: что-то не видимое удерживало их на одно месте и не получалось даже просто обернуться.

            Говоривший человек неожиданно оказался прямо перед ними.

- Не верно. Только в одну сторону дорога. Иди смотреть розы.

            Человек схватил Хлою за руку и потянул к клумбам.

- Отпусти!  - закричала девушка. Север бросился на помощь, ударил человека в грудь, но кулак неожиданно прошел сквозь, образовав в незнакомце брешь.

- Неудачно, - сказал человек, глядя на дыру, но ничуть не расстроившись. Он разжал руку, вырывающаяся Хлоя отлетела в сторону и упала на песок около одиноко растущего розового куста.

            Север хотел подойти к ней, помочь подняться, но расстояние между ними неожиданно стало увеличиваться, Севера утягивало к качелям, которые по-прежнему скрипели и раскачивались, хотя ветра не было, а возле них уже образовывалась воронка, готовая принять любого, кто в нее попадет.

- Север! Се-еве-ер!

            Хлоя вскочила на ноги, бросилась к Северу, которого уже затягивало вглубь, но дорогу ей внезапно преградила кошка с человеческими глазами. Девушка закричала от страха и горя, горе было сильнее, Хлоя отшвырнула кошку ногой. Расстояние не сокращалось. Она бежала быстрее, а четыре метра между ней и Севером так и оставались четырьмя метрами.

- Се-еве-ер!!!

            Воронка закрылась, поглотив Севера.

            Хлоя упала на колени и разрыдалась.

- Что-то, - сказала женщина.

- Верните мне его, пожалуйста, - сквозь рыдания попросила Хлоя. - Я все, что угодно сделаю, только верните. Зачем он вам? Он добрый, хороший, а вы - пустые. Вы все равно пустыми останетесь, он вам ничем не поможет... пожалуйста, верните...

- Да, да, да, - сказал человек с дырой.

            Раздалось шипение, скрип на секунду замер и по другою сторону качелей вырос песчаный смерч. Он тут же опал, оставив на земле Севера.

            Хлоя подскочила на ноги, бросилась к нему, задыхаясь от слез и счастья, но тут же в нерешительности замерла: это был не тот Север. Его одежда, порванная и испачканная, висела теперь лохмотьями. Под глазами виднелись темные круги, сами глаза стали из серых желтыми и смотрели на Хлою равнодушно.

- Север, милый... что с тобой? Что?

            Женщина подняла секатор и указала им на третий этаж одного из домов:

- Там.

            В доме, куда она указала, отворилось окно, приглашая Севера к себе, и он развернулся, чтобы идти.

- Нет! -  закричала Хлоя. - Север, не уходи! Это не твой дом! Неужели ты не видишь, это все - ненастоящее, оно только, похоже, но не то. Они жизнь высасывают, или не жизнь, не знаю что:  ум, волю, доброту, нет - личность. Ты знаешь, ты должен знать. Я тебе помогу, я верну тебя, только не уходи к ним! Север... пожалуйста, не уходи.

            Север остановился - его задержали звуки ее голоса - и  посмотрел на девушку. Он продолжал смотреть, когда на прежнем месте вновь стала появляться воронка и утягивать в себя Хлою. Рядом с ним подошла, и села кошка с человеческими глазами, и они молча наблюдали действие. Когда Хлоя умоляюще вскрикнула в последний раз, что-то пробудилось на его лице, похожее на... любопытство? Но воронка сомкнулась, и лицо Севера вновь приобрело пустое бесстрастное выражение. 

            Они одновременно вскрикнули и проснулись. И посмотрели друг на друга, переводя дыхание, будто не спали, а убегали от кого-то.

- Ты это видела? - спросил он.

- Кошка, розы, сухие люди, - перечислила Хлоя.

- Оно. Кошмар какой. Да еще один на двоих. Что?

            Хлоя застыла, глядя на свою ногу: на ней вырисовывались три тоненькие красные полосочки.

-  Я... когда кошку эту жуткую откидывала, она меня царапнула... здесь. Мамочки.

- Значит, это не сон? Но как же тогда... но мы-то не сухие, и глаза у меня не желтые, ведь не желтые?

            Хлоя взглянула.

- Нет, не желтые. Серые, как обычно. Может быть, мир нас спас? Вернул время, или нас по времени, или...

- Или ты просто оцарапалась обо что-то ночью, - закончил Север. - Давай не будем об этом гадать. Главное, мы теперь знаем, куда идти нам не следует. Верно?

- Уж это точно! А знаешь, что самое страшное в этом сне?

- Дырка в мужике?

- Нет. Это то, как ты на меня смотрел, когда... ну, после того, как они это с тобой сделали. Не смотри так больше никогда, ладно?

- Ладно. Давай подниматься, завтракать и поскорее отсюда уходить.

- Давай.

            На завтрак и сборы ушло не больше пятнадцати минут - ноги сами старались двинуться в путь. Хлоя достала из костра угольную палочку, завернула ее в небольшой треугольный листок и положила в карман.

            Вскоре они дошли до той самой развилки. Сомнений быть не могло и они, не сговариваясь, принялись за дело: Север подкатил к развилке большой камень, а Хлоя сделала на камне надпись: "Ловушка! Сухие люди! " и поставила стрелочку влево. Затем они так же, не проронив не слова, отправились по второй дорожке.

            И уголек никто не трогал, и к камню никто не подходил. Только обозначилась вдруг на указателе вторая стрелочка, направо. И засияла возле нее надпись "Край света".

УЮТНЫЕ РАДОСТИ

            Край света был похож на глубокий обрыв. На очень глубокий обрыв.

            Внизу клубился мрак и неизвестно, что там было в этом мраке, а, скорее всего ничего интересного, так что и лезть в него не стоило.

Искомое место располагалось на взгорочке. Оно, будто специально предназначалось для дома, и Север, и Хлоя это сразу поняли. Решено было у Края сделать изгородь, чтобы кто в темноте туда не упал, с этого и начали.

            На следующий день появился Дабл, принес с собой свежие новости и кой-какие инструменты. Оседлая жизнь его вполне устраивала, так что Краю Света он был доволен и тут же ушел в ближайшее село, чтобы сообщить, что у села появились соседи, и соседи не шумные, не беспокойные, словом - что надо.

            Селение располагалось очень кстати, невдалеке - сразу через лес. Обнаружил его Дабл, а после и Хлоя с Севером посетили его. 

            Легче всего было налаживать контакты, разумеется, на базаре. Хлоя обменяла бутыль клея на кое-какие продукты, и кивнула на вопрос, не они ли те самые новые соседи.

- Надеюсь, вы не герои? - тут же поинтересовался торговец.

            Север хотел было сказать что-то в защиту героев, но Хлоя очень дипломатично ответила на вопрос вопросом:

- А вы не любите героев?

            Человек вздохнул, протянул корзину с рмулами Северу и сказал:

- А за что их любить? Судите сами: были у нас как-то двое - победили морское чудище. Жило себе чудище, никого не трогало, ну, разве детишек спугнет с берега, так и то, скоро на него и внимания обращать не стали. Так эти герои угробили зверя, а его волнами на берег вынесло. Вонь стояла! Всей деревней закапывали.

            Они заверили, что подобные вероломства не входят в их планы.

            Из села поначалу потянулись любопытствующие, но, убедившись, что секрет клея никто раскрывать не собирается, успокоились и смирились с чужими тайнами.

            Строительство дома началось.

            Каждый день приходилось ходить в лес в поисках строительного материала. В одном из таких походов им суждено было сделать небольшое открытие.

            Они собирали резиновую траву, чтобы потом переварить ее (получался чудесный состав для шпаклевки), когда из-за ближайших кустов послышался подозрительный шорох.

- Там кто-то есть, - тихо произнесла Хлоя. 

        Север осторожно приблизился и развел ветки... На прогалине за кустами, свернувшись огромными кольцами, спал, похрапывая, пестрый змей.

- Хлоя, подойди, - сказал Север и скрестил на груди руки. - В нашем семействе прибавился еще один рот. Узнаешь?

            Хлоя сначала замерла, но тут увидела серьгу в перепонке и радостно подлетела к нему.

- Плющ, миленький!

            Змей перепугано подскочил, но, узнав друзей, бросился облизывать их большим шершавым языком.

- Хлоечка!.. Я так соскучился! Север! Родные мои!

- Плющ, ты разговариваешь?!

- Это с перепугу.

            Дорога его изрядно поистрепала, но зато он научился говорить, что убавило грусти, но прибавило проблем. В озере ему, видите ли, стало скучно, противные хулиганы обзывались и бросались шишками. И вообще, того и гляди забредут какие-нибудь герои, побьют не разобравшись.

            Север с Хлоей оставили стройку и приступили к созданию искусственного водоема для Плюща, потому как ныл он нестерпимо. Однако, когда пруд выкопали и торжественно наполнили его водой, Плющу неожиданно понравилась стройка, и он с повышенным энтузиазмом ринулся возить бревна, доски, замешивать раствор хвостом (что-то отвлекло Плюща, и он с разинутой пастью уставился в одну точку, раствор застыл, и пол дня ушло на то, чтобы змея оттуда освободить) и вообще проявлял такие признаки работоспособности, что становилось немного страшно за начатое дело.

            Дабл отнесся к Плющу без особого энтузиазма. Не то чтобы Плющ ему не нравился, просто он считал его дармоедом, а, по мнению переродившегося разбойника - безделье было величайшим из грехов.

            Он постоянно пытался приобщить змея к делу, но тот увиливал, придумывая отговорки одну изощреннее другой.

            После цемента Плющ неожиданно стал линять. Цветные чешуйки выпадали одна за другой, змей стал походить на плохо очищенную рыбу.

            Хлоя собирала эти чешуйки, составляла из них витражи, отчего дом выглядел нарядно и торжественно. Несколько чешуек пошло на отделку крыши. Хлоя уверяла, что видела подобные украшения в одном из попавшихся ей на пути мире, но Плющ категорически отвергал эту версию, заявляя, что он единственный в своем роде и подобной красоты нигде не могло породиться.

            В один из теплых, славных деньков, когда основное строительство было уже позади, змей вальяжно разлегся посреди двора и сыто икал, переваривая вкусный обед. Плющ заранее объяснил, что переваривание - дело святое, поэтому никто не отвлекал его от этого занятия и не поручал никакой работы.

            Север рубил дрова, Хлоя собирала их и аккуратно складывала в специально отведенное место. Наконец работа закончилась, Хлоя помогла Северу сполоснуться и подала полотенце. Их руки на миг соприкоснулись, и этого оказалось достаточно, чтобы полотенце тут же оказалось забыто. Север подхватил девушку на руки и смеющуюся понес в дом.

- Плющ, нас нет...  какое-то время, - бросил он, не отрывая взгляда от любимой.

- Разврат, - лениво прокомментировал змей и опять сыто икнул.

            Солнечные часы во дворе поменяли свои показания, теперь их неосязаемая стрелка указывала на мирно похрапывающего Плюща, как бы говоря несуществующим окружающим: обратите внимание на это создание. Не правда ли, оно прекрасно?

- А был такой мир, в котором ты не искала края света? - спросил Север. Хлоя лежала на его руке, прижимаясь к нему всем телом. Ей пришло в голову, что - забавно - когда-то она назвала этого человека Севером из-за того, что он был холоден на ощупь. Кто бы мог подумать, что все так обернется, и что теперь холодным его уж никак не назовешь.

- Однажды мы жили на небесах, - ответила она.

- Как это?

- Только так говорится, конечно. Туманы полностью застилали землю, так что по колено бредешь, будто в облаках. Там не было солнца - все время ночь, и три луны. Все видно, почти как днем, только небо черное, а растения белые, и мох на скалах белый. В этом миру я не бродила. И никто не бродил. Там стояло два замка... то есть, не замка, а... как бы это объяснить, скалы, огромные, очень-очень большие, высеченные, или выращенные в виде замков, если бывают такие небоскребные замки, а внутри - туннели, будто их кто-то прогрыз, какой-нибудь толстый - толстый червяк, размерами раз в десять больше нашего Плюща. И мы там жили. Не очень долго, он не обузданный этот мир, холодный и еды мало, но дольше, чем  в торте, намного дольше. Питались белыми тыквами и мхом. И еще там жидкость была, на кисель похожая - ее пили. Пробовали бабочек ловить, но они безвкусные, водянистые слишком.

- И ты совсем там не бродила? Даже окрестности оглядеть?

- Опасно, ноги переломать можно - не видишь, куда наступаешь. Да и некуда ходить - маленький мирок и весь, как на ладони, тем более с такой высоты.

- Интересно...

- Первые дней пять  - да, а потом  - скучно. Заняться нечем.

- Совсем нечем?

 - Не то чтобы совсем... Например, был там один писарь. Все время что-то записывал в такую толстую книгу. 

- Здорово.

- Да, здорово. Только прочитать это никто не мог.

- Почему?

- Потому что странные у него буквы какие-то, на паучков похожие. Он так расстраивался по началу. А потом пришел один человек, который все понял. То-то радости было! Мы даже пир затеяли в честь первого читателя. Писарь прослезился на радостях и сказал, что живет все-таки не зря, раз хоть кто-то его понимает. Я вот думаю, может, это просто не для нас писалось, поэтому мы и не могли это прочесть?

. . .

            И, наконец, наступил этот день. Мусор, оставшийся от строительства вынесли и закопали в лесу. (Была надежда, что через пару недель он прорастет чем-нибудь необычным, но очень полезным в хозяйстве.) Разбойника отправили за провизией, змей увязался следом под предлогом помощи, но на самом деле - из любопытства.

            Лавочник, как всегда, радушно принял покупателя.

- Привет, Дабл. Чего тебе?

- У меня тут записано все. Так, значит: три меры фиников, рыбки сеточку... нет, две сеточки, хлеба два каравая белого и два каравая - сладкого, еще сушеных грибов и оливок, и яблок вон тех фиолетовых...

- Не тараторь, я запомнить не успеваю. Рыбы сколько? Две сетки? А грибов? Слушай, куда это ты столько всего набираешь? В спячку решил впасть?

- Нет. Я не себе. И этот каравай тоже. У Севера новоселье.

- Достроили - таки? Молодцы! Да ты ж один не утащишь все, помочь?

- Нет, я с Плющом. Он тут, неподалеку прячется.

- Это, который змей? Напрасно ты его сюда привел. Растащат на кошельки.

- Не успеют, если ты поторопишься.

            Лавочник кивнул и ускорил работу.

- Все по списку готово! Хлое привет передавай. Когда, говоришь, новоселье-то?

- Я не говорю, ты сам напрашиваешься. Завтра. Приходи. Хлоя сказала всех звать, кто захочет.

Полсела стянулось на новоселье.

        Они готовили вместе, чистили рыбу, которую принес Дабл, жарили ее, варили плоды, похожие на картошку, расставляли блюда на длинном столе, (его обнаружил Плющ во время одного из своих ночных поползновений в лес. Стол был на шести неодинаковых ножках, его быстро привели в надлежащий вид и поселили в зале. Сам Плющ, чрезмерно гордый своей находкой, потребовал поставить во главе стола кадку с водой, где полагал разместить себя во время застолья). 

- Только бы не случилось это сейчас, - сказала Хлоя.  - Я всегда думаю: наготовить вот так, накрыть стол, а мир - раз и закончился. Очень обидно. 

            Север улыбнулся.

            Гости стали стягиваться заранее и ожидали во дворе, поддерживая разговор друг с другом и обмениваясь последними новостями. Приглашенных было много, но приходили и случайные люди, поскольку событие было необычное (это надо же, сами дом строили! Будто выращенных не хватает! Надо посмотреть, на что это похоже-то?), и им тоже были рады.

            Только Хмеля так и не нашли. Север посылал за ним в разные стороны и ото всюду пришли  о нем сообщения, но уж совсем противоречивые: кто говорил, что Хмеля забрали в другой мир, кто, что Хмель стал правителем небольшого острова и очень занят, но передает привет и наилучшие пожелания, а так же приглашает недельки через две в гости, непременно, заодно повидаетесь с супругой, соскучились, верно, по ее пирогам?

            Третьи уверяли, что Хмель, да-да, тот самый Хмель, рыжий, теперь вовсе ушел в монахи, и мирскую жизнь презирает, но в это уж совсем не верилось, не такой человек Хмель.

            Так или иначе, какие вести не приходили о нем, - все они сходились в одном: не придет Хмель.  Не ждите.

- Подарки! Подарки! - Дабл едва сумел оттянуть змея за хвост: тот рвался добраться любопытным носом - клювом в короб.

- Это не тебе подарки. Это - Северу и Хлое.

- И мне тоже! Новоселье и у меня, я же помогал строить!

- Хорошо, - разбойник не стал спорить, а достал из короба первое, что попалось - это были сапоги, и протянул Плющу. - Держи. Доволен? Только куда ты их напялишь, мне интересно.

            Плющ зашипел, Дабл скрестил на груди руки и стал в позу, всем своим видом показывая, что чихал он на эти шипения.

            За стол сели шумно, перво-наперво передавая подарки, кто не успел, и, давая пояснения к тому, что принесено. Это, мол, едят, а это, сами догадайтесь для чего.

- Что это? - шепотом спросил Север у Хлои, разглядывая очередной подарок, пока гости накладывали еду и наливали вина в чашки, сделанные из кокосовых орехов.

- Такой ремень преподносят каждой влюбленной паре. Это для того, чтобы связывать их, когда они спят. Смотри - это на мою ногу, это - на твою. Если кто-то не спит, свертывание можно заранее увидеть и услышать, и успеть схватиться за руки, тогда в Коробке мы окажемся вместе, а ночью ведь это не возможно, поэтому и родился этот обычай. Ремень длинный - почти полтора метра, так что во сне он не мешает. А если пара распадается - они рвут этот ремень и это считается разводом - они больше не бояться потерять друг друга.

            Знакомый лавочник поднялся с места, и все разговоры затихли.

- Этот тост традиционный, так можно сказать. Из мира в мир его ношу, и всегда он кстати. Вот, значит, какой. Предлагаю за то выпить, чтобы встретиться в следующем миру, и не врагами, а друзьями, как сейчас. Чтобы был стол, и было чему стоять на этом столе, и было, кому сидеть за ним, и было что праздновать. Чтобы те, кто любят - не расставались, не терялись, а если и терялись, то находили бы друг друга вновь. А еще, чтобы следующий мир родил урожаи и берег бы нас, как этот. И чтобы рядом с копиями всегда находилось место подлиннику. Выпьем за это!

            Плющ обогнул дом и пристроился около поленницы на взгорочке. Но это показалось ему недостаточным, и он забрался на саму поленницу, чтобы быть повыше и все видеть.

            Он вспомнил, как по ночам пробирался за Севером и Хлоей, стараясь не попадаться на глаза людям, чтобы не обидели. Как чутье безошибочно подсказывало дорогу и за день эта дорога удлинялась, а за ночь - укорачивалась. Он вспомнил, как сохла кожа без воды, как осыпались цветные чешуйки, как было голодно без привычной рыбешки и яблок и приходилось жевать траву и незнакомые корешки. И как он  был счастлив, когда, наконец, нашел друзей, и они не прогнали его, а тоже обрадовались.

            Плющ подумал, что ни за что на свете не позволит этому миру отнять у себя тех, кто ему дорог. И не важно, что это не Коробка, все равно, обязательно должен быть тот, кто не спит, когда спят все - и тогда будет, кому предупредить об опасности или перемене, и не дать разлететься во все стороны, потому что это было бы не справедливо и больно.

            Плющ свернулся на поленнице калачиком и стал вслушиваться в шорохи ночи, всматриваясь в ту сторону, откуда обычно поднималось каждое утро солнце.

 

 

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

             

            Логика моего поведения во сне определилась элементарным опытом: я обнаружила, что совершать хорошие поступки во сне – выгоднее, нежели – плохие. Совершая подвиг, или спасая кого-то, или просто преодолевая искушение (вне зависимости, осознаю я, что сон – это сон, или нет), я словно заряжаю батарейку собственного организма: просыпаясь утром, я чувствую себя хорошо отдохнувшей, здоровой и на удивление довольной, словно прекрасное настроение волшебным образом проснулось вместе со мной. Даже потрясения и кошмары способны придать энергии, если Я смогла преодолеть собственные мелкие пороки.

            Бывает трудно избежать соблазнов или не поддаться слабостям. Во сне угроза гибели кажется реальной. Эта угроза вызывает страх, за страхом следует реакция на опасность, словом, происходящее во сне мало чем отличается от того, что мы испытываем в реальности. А если осознать, что сон – это лишь сон, то смерть становится не так уж страшна: ты уже понимаешь, что можешь проснуться в любую минуту, а значит, можно отбросить страхи. Значит, можно спасти кого-то, пожертвовать собой, ведь для тебя это – пустяки! Лишь сновидение, которое утром едва вспомнится…

            Но если предположить, что жизнь – это тоже разновидность сна? Если однажды можно очнуться и от жизни, окунуться в следующую реальность? Тогда не стоит бояться и реальной смерти – она так же призрачна, как и та, что во сне. Тогда можно научиться управлять окружающим миром, научиться летать, отбросить суету и массу мелочных забот, способных тревожить нас каждодневно, можно сделать свою судьбу совсем иной… 

             Тогда можно ничего не бояться и целую жизнь вести себя достойно. Чтобы «проснувшись» однажды, с радостью обнаружить, что эта Ночь чему-то тебя научила и подарила новые силы для следующего долгого Дня…

 

Я жду ваши отзывы и рассуждения о прочитанном здесь https://vk.com/club205069432.

Хотели бы вы увидеть такой фильм? Кого бы вы пригласили на главную роль? А, может, вы ждете продолжения истории?

Пишите, обсудим!